Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№06 2025

About the origins and methodology of evolutional approach in psychology  and psychiatry

Pyatnitskiy N.Yu. 
FSBSI «Mental Health Research Center», Moscow, Russia

Abstract
In the literature of antiquity, long before Aristotle (7th century BC), Semonides of Amorgos proposed classification of characters, which was based on a comparison of eight types of female characters with the behavior of the corresponding different animals. All "negative" character types were compared by Semonides with higher vertebrate mammals: pig, fox, dog, donkey, weasel, horse, monkey, and the only "positive" one – with a social insect, the bee. Subsequently, the famous German psychologist W. Wundt, the Swiss psychiatrist and myrmecologist August Forel, the outstanding Russian sociologist Alexander Zinoviev and the founder of "sociobiology" E.O. Wilson found many similarities in the behavior of other social insects – ants – and humans. The evolutionary approach in psychology and psychiatry is based on Charles Darwin's theory of natural selection, comparative psychology, ethology, sociobiology and population genetics. In the evolutionary approach, there are two main competing concepts of selection: "kin", closely related to the concept of "inclusive" fitness and "individual" selection, and "group" selection. E.O. Wilson was a supporter of the latter, calling his theory "multilevel" selection. Methodologically, evolutionary inconsistencies, overly active defense mechanisms, the consequences of sexual selection, the demographic history of humanity, natural selection favoring reproductive success at the expense of health, deleterious alleles and extreme adaptations are considered as evolutionary paths of persistence of mental disorders in the population.
Keywords: character classification, comparative psychology, individual and group selection, natural selection, causes of persistence of mental disorders
For citations: Pyatnitskiy N.Yu. About the origins and methodology of evolutional approach in psychology and psychiatry. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2025; 6: 71–78. DOI: 10.62202/2075-1761-2025-27-6-71-78

«Отцом» сравнительной психологии (впоследствии, с утверждением эволюционной теории Чарлза Дарвина, превратившейся в бурно развивающееся с конца XX века направление эволюционной психологии и психиатрии), как и многих других наук, обычно полагают античного философа Аристотеля [1-5], который не только отнес человека, наряду с муравьями, пчелами и журавлями, к стадным животным, но и связывал физиогномические черты животных с чертами характера человека. Однако еще задолго до Аристотеля древнегреческий поэт Семонид Аморгский [6] (VII век до нашей эры) в стихотворно-сатирической форме предложил свою классификацию характеров, касавшуюся, однако, только лиц женского пола. В ее основе лежало сопоставление восьми типов женских характеров – с акцентом на их проявлениях в супружеской жизни – с поведением соответствующих различных животных (еще два типа женского характера Семонид Аморгский сопоставил с символами «стихий» – «комом земли» и «морскою волной»). Следует отметить, что и двумя тысячелетиями спустя некоторые психиатры, основатели учения о психопатиях, во Франции – U. Trelat [7, 8], а в Германии – Kurt Schneider [9, 10] – создавали свои концепции на клиническом материале, состоявшем преимущественно из пациенток женского пола. И психоаналитическая концепция «неврозов» австрийского невролога S. Freud [11] появилась на свет в результате анализа пациентов, среди которых преобладали женщины. 
Единственный «позитивный» женский характер у Семонида Аморгского [6] – был сотворен, согласно автору, Зевсом из пчелы: «такая – счастья дар», «растет и множится достаток от нее», «в любви супружеской идут к закату дни», «не охотница сидеть в кругу подруг, за непристойными беседами следя». Остальные семь типов представлены в негативном свете. Так, это сотворенная по образу «свиньи» – у которой «все в доме валяется в грязи», и отличающаяся бездеятельностью; по образу «коварной лисы» – «сметлива», но «равно к добру и злу ей ведомы пути»; третья –  с «крикливым нравом собаки», проныра, «сующая повсюду нос»; четвертый тип – с «нравом осла», которая «лишь из-под кнута берется за дела», и, в то же время, «для любовных дел любому приятелю вход у нее открыт»; пятый тип – «похотливая и вороватая ласка», шестой – «родом от коня»: уклоняющаяся от черного труда, все свое время отдающая уходу за собственным телом и сближающаяся с мужем в качестве одолжения, представляющая красивое зрелище для окружающих, а «для мужа – сущий бич». «Худший» тип, седьмой, по Семониду [6], Зевс сотворил из обезьяны, в отличие от сотворенной из коня, она внешне непривлекательна, но «на выдумки хитра, уверткам счету нет» и «занята одной лишь думой – какую пакость бы похуже учинить». Интересно, что обезьяна, ближе всего из перечисленных животных расположенная к человеку на эволюционной лестнице, оказывается и наиболее «вредоносной». При этом все «негативные» типы характеров сопоставляются с высшими позвоночными млекопитающими: свинья, лиса, собака, осел, ласка, конь, обезьяна, а единственный «позитивный» – с общественным насекомым, пчелой.
В XIX веке британский антрополог и энтомолог J. Lubbock [12] утверждал, что по социальной организации и даже интеллекту общественные насекомые (в особенности муравьи) расположены значительно ближе к человеку, нежели обезьяны. Много общего в поведении муравьев и человека находил и знаменитый германский психолог W.Wundt [13], а на рубеже XX-XI веков даже не являвшийся сторонником «социобиологии» – но пророчески предсказывающий значительное распространение и развитие этого направления – выдающийся отечественный социолог и философ Александр Зиновьев одной из своих монографий дал название «Глобальный человейник» [14]. Таким образом, не случайно одним из основателей современной социобиологии (одного из течений эволюционного подхода к психике человека) явился E. Wilson [15], всемирно известный мирмеколог. Следует отметить, что веком ранее E. Wilson, швейцарский психиатр Август Форель, предшественник E. Bleuler на посту директора Цюрихской психиатрической клиники Buerghoelzli, также являлся известнейшим мирмекологом, и автором, в том числе, такого труда, как «Человек и муравей» [16]. С точки зрения А. Фореля [16], муравьи обладают не только разнообразными инстинктами, но и «способностью к весьма сильным и заметным аффектам», и даже способностью к модификации своего поведения под влиянием «личного опыта и памяти», т.е., по выражению отечественного основателя сравнительной психологии В.А. Вагнера [3], «разумными способностями». Согласно В.А. Вагнеру [3], несколько недооценивавшему «разумные» способности общественных насекомых, все разнообразие поведения муравьев определяется инстинктами, эмоциональная жизнь у насекомых отсутствует ввиду отсутствия у них вегетативной нервной системы, а интеллект ограничивается топографической памятью. Август Форель [16], напротив, разделяя мнение германского мирмеколога E. Wasmann [17], отмечал, что муравьи способны к приручению и дрессировке, а также оказываются в состоянии «научаться» вещам, не свойственным их врожденным инстинктам. Аффективные состояния муравьев: гнев, отчаяние, страх, по А. Форелю [16], можно наблюдать во время муравьиных войн. Человека (не разделяя на мужчин и женщин) А. Форель характеризовал как «эгоистичное, похотливое, хищное, жадное, властолюбивое, мстительное и завистливое существо, всегда в большей или меньшей степени стремящееся эксплуатировать или угнетать себе подобных для улучшения личного благосостояния». При этом А. Форель [16] признавал, что среди людей существуют и исключения (представленные чаще женщинами), способные на жертвы ради общественного блага, однако, «если им случайно дается власть, они опьяняются этим успехом и теряют свои хорошие социальные качества». По мнению А. Форель [16], у муравьев этика и мораль по отношению к обществу себе подобных стоят выше, чем у человека, и «социализм муравейника несравнимо выше по отношению к устройству всех наших государств, особенно когда дело касается единодушной общественной работы, единства действий и самопожертвования личности на благо общества». С прогрессом в изучении социального поведения насекомых, однако, E. Wilson [18-21] стал утверждать обратное: «человек, по сравнению с муравьями, является кротким существом, а муравьи, будь у них ядерное оружие, за неделю могли бы уничтожить всю планету».
Этология, являющаяся «составной частью» эволюционного подхода к психике и поведению человека, как самостоятельная наука, по мнению ряда авторов [22], была признана в 1973 г., когда K. Lorenz, N. Tinbergen и K. von Frisch получили Нобелевскую премию за работы в области биологии поведения. Сущность этологического подхода состоит в сопоставлении поведения свободно живущих животных совершенно различных видов с поведением человека, и объяснении сходных образцов такого поведения аналогичными механизмами [4]. Базисное положение эволюционного и этологического подхода в психологии и психиатрии – объяснение целесообразности любого человеческого поведения с точки зрения теории естественного отбора Ch. Darwin [23]. Конечной целью естественного отбора, по Ch. Darwin, является увеличение «репродуктивной приспособленности»: т.е. «оставление наиболее многочисленного потомства». Помимо естественного отбора, Ch. Darwin выделял еще два вида отбора: интрасексуальный – с эволюцией свойств, дающих преимущество по отношению к конкурентам того же пола в борьбе за сексуального партнера (размер, сила, доминантность), и половой – с эволюцией свойств, делающих животное привлекательным для противоположного пола (окраска, оперение и пр.) [24].  
Современные «эволюционисты» различаются в оценке степени возможности сопоставления «нормального» и «патологического» поведения человека и животных. Так, например, A. Stivens и J. Price [25] рассматривают психопатологические феномены в рамках континуального перехода от нормы к патологии и предполагают существование нормального аналога для любого психического расстройства или симптома. R. Axelrod и W. Hamilton [26, 27] использовали «теорию игр» для биологической реальности и исходили из того, что «организм не нуждается в наличии мозга для употребления стратегии». Поэтому сопоставление поведения можно производить как между низко- (вирусы), так и высокоорганизованными организмами (приматы). К такому же широкому диапазону сопоставлений по эволюционной лестнице склонен и известный отечественный психиатр-эволюционист О.А. Гильбурд [28, 29]. С.A. Soper [30], напротив, является сторонником весьма ограниченной возможности сопоставления психических расстройств человека с поведением животных, полагая, что можно найти общность лишь в отдельных симптомах и элементах поведения [31].
Благодаря работам С.С. Четверикова [32], J.B. Haldane [33], R. Fischer [34], S.Wright [35], в первой половине XX века была основана эволюционная и популяционная генетика. Вместо понятия «репродуктивной приспособленности» Чарлза Дарвина (reproductive fitness) энтомолог 
W.D. Hamilton [36, 37] ввел понятие «инклюзивной (или «совокупной») приспособленности» (inclusive fitness), посредством которого было предложено объяснение такому поведению животных и человека, которому затруднялась дать объяснение теория Дарвина, а именно: альтруизму и самопожертвованию. Тезис о выживании наиболее приспособленных индивидуумов и их потомства был переформулирован в трансмиссию генов в последующие поколения благодаря их качествам, способствующим выживанию в борьбе за существование. Соответствующая положениям «инклюзивной» приспособленности теория «родственного отбора» (kin selection) объясняла альтруизм тем, что он имеет тенденцию проявляться по отношению к родственникам, являющимися носителями общих генов, тем самым увеличивая не только приспособленность «прямых» потомков; при этом подчеркивался «коэффициент родственности», называемый «правилом Hamilton’а». Ведущими сторонниками теории «родственного отбора» и объяснения различного поведения животных организмов и человека на основе модели «инклюзивной приспособленности» являлись Richard Dawkins [38] (теория «эгоистичного гена») и John Maynard Smith [39, 40] (эволюционная «теория игр»). Конкурирующей теорией отбора являлась теория «группового отбора», концептуальными представителями которой были Vero Copner Wynn-Edwards [41, 42] и Edward O. Wilson [19-21, 43]. Так, V.C. Wynn-Edwards [41, 42] полагал, что многие варианты поведения развились в интересах групповой, а не индивидуальной приспособленности, а также утверждал, что виды обладают «адаптационными механизмами регуляции своей популяции» для того, чтобы избежать истощения доступных для существования ресурсов. D.S. Wilson и E.O. Wilson [43], отталкиваясь от названной ими «наивной» (ввиду отсутствия математической модели) теории «группового отбора» V.C. Wynn-Edwards [41, 42], предложили собственную теорию «многоуровнего» (multilevel) отбора, обратившись вновь к Чарлзу Дарвину [24], который отмечал, что ориентированное на других поведение дает преимущество при соревнованиях с другими группами, однако лишает преимущества при соревновании внутри группы.
Одним из аргументов «против» теории группового отбора в 1960-х годах была «слабая эволюционная сила» межгруппового отбора по сравнению с внутригрупповым отбором (теория «индивидуальной селекции» [44]), при этом казалось, что альтернативные теории предлагают настолько весомые аргументы объяснения альтруизма и кооперации, что можно обойтись и без обращения к теории «группового отбора» [43]; таким образом, предполагалось, что даже при существовании «групповой селекции» ее можно было «игнорировать». Случаи «помощи другим людям» без наличия родственных связей объяснялись ожиданием взаимного ответа («реципрокность») [43]. Такие «широкие» категории поведения, как «доминантность» и «территориальность», интерпретировались индивидуалистично. Однако новые подтверждения значимости «групповой» селекции поступили из «мира микробов» [43]. Было установлено, что определенный штамм Pseudomonas fluorescens в условиях отсутствия кислорода продуцирует целлюлозный полимер, образующий своего рода «коврик» на поверхности жидкой среды [45]. Энергетические затраты на его производство довольно высокие, поэтому непроизводящие его бактерии-«обманщики» (cheaters) будут обладать самой высокой относительной приспособленностью в группе. Когда они умножаются и распространяются, «коврик» разрушается и уходит на дно. Этот штамм удерживается в общей популяции благодаря межгрупповой селекции, несмотря на его «невыгодность» при внутригрупповой селекции.
Эксперименты по «многоуровневой селекции» были проведены на различных организмах: микробах, растениях, насекомых, позвоночных [46]. При этом отмечалось, что «ошибка в образце» (sampling error) увеличивается за счет комплексных интеракций. Так, например, среда, колонизируемая миллионами микробов, имеющих происхождение из единственного источника, неизбежно становится вариабельной в течение нескольких дней по показателям pH или способности разложения токсического компонента хлороанилина. Черты «группового уровня» (group-level traits) могут оказаться «более наследуемыми», нежели черты «индивидуального уровня» (individual-level traits). «Полевые» исследования социальных позвоночных являются менее точными, чем лабораторные эксперименты с бактериями, но, тем не менее, по мнению D.S. Wilson и E.O. Wilson [43], также предоставляют убедительные доказательства феномена «групповой селекции». В сообществах львов, например, все самки-львицы располагают общим ресурсом – территориальностью, но только часть львиц «оплачивает полную цену» по защите территории [47]. Если слишком мало самок принимает на себя ответственность лидерства, территория будет потеряна. Если достаточное число львиц участвовало в поддержании «территориальности», территория удерживалась, но коллективные усилия были уязвимы в отношении злоупотребления безучастными компаньонками. Исследование проводилось в течение 2 лет на восьми «прайдах» (в которые входило от 2 до 7 львиц известного возраста и степени родства) в Танзании. Межгрупповые встречи симулировались воспроизводством агрессивных вокализаций, ответы среди львиц измерялись по их латентности, порядку возникновения и числу «оглядываний» на «медлящих» или безучастных «компаньонок» (laggards). Львиц в прайде, таким образом, можно было разделить на «кооперативных» и «безучастных», при этом львицам-лидерам не удавалось «наказывать» некооперативных самок, и кооперативные лидеры не получали какой-либо собственной дополнительной «внутригрупповой» выгоды от осуществляемой территориальной защиты.
В несколько особом положении находились концепции селекции для эусоциальных насекомых (совместно живущих несколькими поколениями, отличающихся кооперацией в заботе о потомстве и разделением на репродуктивные и нерепродуктивные «касты» [18, 19, 48]). В соответствии с концепцией W.M. Wheeler [48], эусоциальные колонии рассматривались как «суперорганизмы», развившиеся благодаря «межколониальному» отбору. Однако теория W.D. Hamilton [36, 37] родственного отбора (kin selection) предложила другое объяснение эволюции эусоциальных насекомых на основе гаплодиплоидной системы наследственности муравьев, пчел и ос, у которых сестринская генетическая общность превосходит «матерински-дочернюю». Такое «фокусирование» на генетической связи позволило в течение нескольких десятилетий объяснять альтруизм у эусоциальных насекомых, не обращаясь к концепции групповой селекции [43]. Однако гаплодиплоидная система объяснения провалилась. Помимо термитов, были обнаружены и другие эусоциальные организмы с диплоидной системой наследственности. Большинство колоний эусоциальных насекомых, как оказалось, представляли собой генетически различные объединения, подобно социальным группам у других животных, так что генетическая связь сама по себе была недостаточной, чтобы обуславливать совместную жизнь. Edward O. Wilson [19-21, 43] стал объяснять высокую функциональную организацию колоний эусоциальных насекомых преобладанием групповой селекции1. Хотя из 2600 существующих в настоящее время таксономических семейств насекомых лишь 15 включают эусоциальные виды, преимущества функциональной организации «группового уровня» оказываются настолько огромны, что эти относительно редкие виды составляют примерно половину биомассы всех насекомых [43]. По меньшей мере у перепончатокрылых (Hymenoptera) и термитов (более родственных тараканам) эусоциальность представляет собой, согласно E.O. Wilson [19-21, 43], продукт экологической адаптации, при которой взрослые особи строят гнезда (убежища) и остаются там для кормления и защиты своего потомства.
Групповая селекция покровительствует чертам, способствующим эффективному собирательству питательных ресурсов и их защите, в результате чего колонии функционируют лучше, чем одиночные животные. С другой стороны, селекция внутри групп благоприятствует чертам, претендующим на большую часть репродуктивности, в том числе и за счет функциональности самой колонии. Даже среди случайно сформировавшихся групп интенсивное хищничество или соревнование между колониями благоприятствует чертам, помогающим колонии выжить как целому, хотя эти же черты будут вести к недостаточной селекции на уровне индивидуальных членов. Конечной ступенью в эволюции эусоциальности является развитие черт, подавляющих развитие черт внутригрупповой селекции, – тогда межгрупповая селекция становится «первичной эволюционной силой» [43]. Эффективным механизмом для этого может являться репродуктивное разделение труда, сопоставимое с разделением на половые и соматические клетки у многоклеточных организмов. С формированием анатомически различных рабочих каст вид уже никогда не возвращается к досоциальному, одиночному существованию. Индивидуальная прямая наследственность (родители – дети) и коллатеральная родственная селекция (родственники при исключении прямого наследования) могут оказывать деструктивное влияние на колонии с множественными «основателями», поскольку индивидуумы будут отдавать предпочтение своим родственникам по материнской или отцовской линии за счет колонии как единого образования. Деструктивный «непотизм», большей частью, подавляется посредством различных механизмов межгрупповой селекции (подобно подавлению индивидуальной эгоистичности). 
Человеческая способность к символическому мышлению и социальной передаче информации, возможно, требовали сдвига в балансе между уровнями селекции. Согласно D.S. Wilson и E.O. Wilson [43], если новое поведение возникает благодаря генетической мутации, оно будет сохраняться с низкой частотой внутри группы при отсутствии такого «механизма кластеризации», как ассоциация между родственниками (associations among kins). Если же новое поведение возникает за счет «мутации» в культуре, оно может очень быстро распространиться внутри группы. Внутригрупповая селекция не может быть уничтожена, а только частично подавлена, поэтому именно многоуровневая селекция, а не только групповая, по D.S. Wilson и E.O. Wilson [43], позволяет объяснять эволюцию человека: «эгоизм побеждает альтруизм внутри группы, альтруистические группы побеждают эгоистические». Человек, согласно E.O. Wilson [19-21], является двойственным существом, одна часть его «моральных» качеств формируется групповой селекцией, другая – внутригрупповой (индивидуальной). 
Современные эволюционные психологи и психиатры исходят из положения, что все нейробиологические системы головного мозга человека и его поведение формировались благодаря длительному процессу отбора в определенных условиях меняющейся окружающей среды [50]. Естественный отбор, однако, не связан с планированием или определенной целью. Любая наследственная фенотипическая черта, обеспечивающая репродуктивное преимущество в условиях «соревнования» в популяции, будет распространяться и, при достаточном времени, может стать «фиксированной» и даже специфичной для определенного вида. При этом один и тот же эволюционный процесс, создающий функциональные адаптации, продуцирует и «дезадаптации», а также уязвимость к болезням и расстройствам. Эволюционные пути, обеспечивающие персистенцию болезней и расстройств, представлены ниже в Таблице 1.
Условным примером несоответствия психологического эволюционного механизма может послужить использование кукушонком врожденного родительского инстинкта кормления у некоторых видов птиц [50]. Вылупившийся в чужом гнезде кукушонок своим большим открытым клювом создает сверхнормальный стимул, являющийся триггером процесса кормления, например, у дроздовидной камышовки, таким образом, развившийся эволюционный механизм в новых условиях среды (подложенное чужое яйцо) «дает осечку». Такое дезадаптивное поведение у камышовки и других птиц, к которым кукушка подкладывает в гнезда яйца, основатель отечественной эволюционной психологии и психиатрии В.А. Вагнер [53] объяснял тем, что эти птицы не различают своих птенцов и чужих. Так и у людей созданные длительным процессом эволюции психологические механизмы в новых условиях могут «сойти с рельс» и приводить к дезадаптациям. Соответствующими примерами психических расстройств являются расстройства пищевого поведения и злоупотребление алкоголем и наркотическими веществами, соматических заболеваний – ишемическая болезнь сердца, эссенциальная гипертония, диабет II типа. 
Теория «истории жизни» стремится понять, как человек распределяет время и энергию для достижения важнейших биосоциальных целей в течение жизни. Жизненные стратегии связаны с рядом «компромиссов» (trade-off): акцентом на настоящем или будущем, количеством и «качеством» потомков и пр. «Быстрые» жизненные стратегии характеризуются более короткой продолжительностью жизни, быстрым ростом, ранним созреванием и репродукцией, большим числом потомков, «медленным» свойственны обратные характеристики [54, 55]. Идея «быстрого-медленного» спектра жизненных стратегий используется и для дифференцированного определения уязвимости к психическим расстройствам [54]. Однако теория «быстрого-медленного спектра» жизненных стратегий недавно подверглась критике B.P. Zietsch, M.J. Sidari [56]. Авторы исходили из того, что экстраполяция от межвидовой до межиндивидуальной ковариации черт является необоснованной. «Процесс, адаптирующий вид к окружающей среде (Дарвиновская эволюция), фундаментально отличен от процесса, адаптирующего индивидуума к среде (пластичность развития), они могут быть «непараллельными» и даже не связанными. В биологии кластер медленных характеристик (K-selected) – большие размеры, медленное созревание, меньшее число потомков, в которых происходит больше родительского инвестирования, – оказался недоступен реалистичному выражению в качестве функции черт «истории жизни» [57]. Континуум быстрых-медленных стратегий стал представляться весьма смешанным. Виды своими характеристиками обязаны селекции тех генов в течении многих поколений, которые обеспечивают большую инклюзивную приспособленность к окружающей среде, в которой они обитают. Внутри популяции индивидуумы различаются за счет генетических различий, при этом эквивалентный процесс, адаптирующий различные индивидуальные генотипы к различной у индивидуумов окружающей среде, отсутствует [56]. Эволюция по Дарвину не может комбинировать аллели, отвечающие за высокий рост, с аллелями, отвечающими за большее «родительское инвестирование», а аллели низкого роста – с аллелями малого «родительского инвестирования», поскольку наследование индивидуальных признаков происходит по закону Грегора Менделя «независимого распределения аллелей». Существуют и исключения из закона Менделя – например, коррелирующая селекция, или селекция оптимальной комбинации черт, которая, однако, в случае корреляции определенных черт все же будет временной и слабой. С учетом чрезвычайно полигенной «архитектуры» черт «историй жизни» эффектом коррелирующей селекции на ковариацию можно пренебречь [56]. 
Сверхактивацией механизмов защиты эволюционно объясняются преимущественно тревожные и депрессивные расстройства [58, 59]: «ложнопозитивное» срабатывание «детектора дыма» обходится дешевле, чем «ложнонегативное» отсутствие сигнала.
Чрезвычайно актуальная в соматической медицине «гонка вооружений» между различными патогенами и человеческим организмом (при том, что быстро размножающиеся и быстро развивающиеся вирусы и бактерии имеют эволюционное преимущество над «хозяином»-человеком) в области психического здоровья представляется более ограниченной. В качестве примера можно привести концепцию о связи шизофрении с Toxoplasma gondii [60] и обсессивно-компульсивного расстройства с аутоиммунной реакцией на стрептококковую инфекцию [61].
Половой отбор был описан Чарлзом Дарвином [24] в контексте объяснения эволюции черт, которые не способствуют выживанию и даже могут затруднять его. Половая селекция оставляет те черты, которые улучшают репродуктивный успех за счет увеличения привлекательности для противоположного пола. Обычно половой отбор связан с демонстрацией «дорогостоящих» и экстравагантных черт (классический пример – хвост павлина), которые тяжело «подделать», вследствие этого они являются надежными признаками здоровья и «качественных» генов [50]. Эволюция черт, закрепленных половым отбором, может приводить к особым типам уязвимости к психическим расстройствам: расстройствам пищевого поведения [62], сексуальным расстройствам [54] и шизофрении [63].
Под демографической историей в эволюционном аспекте подразумевается миграция человечества из Африки около 70 000 лет тому назад, происходившая последовательными «волнами», из-за чего популяционная миграция проходила через «вынужденные остановки», так называемые «бутылочные горлышки» (вследствие голода, болезней), приводившие к значимо сниженному генетическому разнообразию [64]. При этом небольшие популяции благодаря случайным событиям могли подвергаться изоляции и продолжать жить в маленьких закрытых сообществах, в которых редкие мутации получали необычное распространение за счет «эффекта основателя» [52] (болезнь Тея-Сакса среди евреев-ашкенази, болезнь Гоше – у канадских французов2). Серией «бутылочных горлышек», учащающихся по мере миграционного удаления от Африки, и «эффектом основателя», ведущих к снижению генетического разнообразия, объясняют повышенную распространенность хореи Гентингтона в Венесуэле, Колумбии, Перу и Бразилии [65].
Поскольку, согласно дарвиновской теории эволюции, отбор способствует репродуктивному успеху, но необязательно здоровью, ген, снижающий здоровье, но повышающий репродуктивный успех, будет распространяться в популяции [50]. Поэтому высокий уровень соревновательности, пониженная кооперативность, возрастающая ревность, жадность, зависть и сексуальное желание будут распространяться, несмотря на их потенциально вредное влияние на здоровье их носителей и окружающих, и будут распространяться благодаря их позитивному влиянию на репродуктивный успех [66].
Вредоносные гены, манифестирующие по окончании репродуктивного периода, могут сохраняться в популяции (например, хорея Гентингтона): отбор ограничен в своей способности их элиминировать. Нефатальные новые мутации (возникающие в течение жизни без поражения их носителя) передаются потомкам. Эти мутации остаются невидимыми для отбора в первом поколении и подвергаются ему лишь в последующих поколениях, если они совместимы с выживанием до репродуктивного возраста [50].
Такие функционально адаптивные черты, как тревога, страх или брезгливость, могут стать дисфункциональными и дезадаптивными на экстремальных концах своего спектра, где они предстают в виде генерализованного тревожного расстройства, фобий, обсессивно-компульсивного расстройства [58]; то же касается и адаптивных черт личности [67]. Выраженность черт личности может быть дисфункциональной на обоих концах своего спектра: как при слишком низком, так и слишком высоком уровне [50]. Собственно, любая психическая биологически обоснованная черта при ее экстремальном положении имеет отношение к психическим расстройствам: например, «ментализирование» («теория чужой ментальности»): недостаточность «ментализирования» связана с расстройством аутистического спектра, избыточность – с параноидной шизофренией [68].

Информация об авторе  
Пятницкий Николай Юрьевич, кандидат медицинских наук, ведущий научный сотрудник отдела медицинской психологии ФГБНУ «Научный центр психического здоровья», Москва, Россия; ORCID ID 0000-0002-2413-8544; E-mail:  piatnits09@mail.ru

Information about the author
Nikolay Yu. Pyatnitskiy, MD, PhD, Cand. of Sci. (Med.), Leading scientific worker of  Medical Psychology Department, FSBSI “Mental Health Research Centre”, Moscow, Russia;  ORCID ID 0000-0002-2413-8544; E-mail:  piatnits09@mail.ru

Дата  поступления: 07.04.2025
Received: 07.04.2025
Принята к печати: 02.12.2025
Accepted: 02.12.2025

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.
Author declares no conflicts of interest.