Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№01 2026

Eating Disorders: An Evolutionary Approach

Pyatnitskiy N.Yu. 
FSBSI «Mental Health Research Center», Moscow, Russia

Abstract
This article presents an analysis of modern evolutionary concepts devoted to explanation of eating disorders. It has been established that most evolutionary concepts explain anorexia nervosa without attempting to explain bulimia nervosa. Some of the first concepts were adaptive concepts of anorexia nervosa as a "mate selection strategy" or a "fertility regulation strategy." Later, anorexia nervosa came to be understood as a maladaptive version of the same mechanisms. Other evolutionary explanations for anorexia nervosa include the "parental manipulation" model, the "adaptation to escape starvation" model, the "insurance" hypothesis, the "social threat" hypothesis, the "loser strategy" imposed by dominant women, and a primary "metabolic disorder." There are few evolutionary models that explain both anorexia nervosa and bulimia nervosa: a refinement of "sexual competition" model by R. Abed, with an emphasis on intrasexual competition, and the "extended evolutionary mismatch hypothesis" in two versions: one that takes into account the importance of the impact of the diet industry and the industry of fight against obesity, and the "multifaceted" version, which seeks to take into account the effects of stress, stress hormones, immune responses, and microbiotic disturbances.
Keywords: eating disorders, anorexia nervosa, bulimia nervosa, evolutionary explanation, sexual competition model, reproductive suppression model, manipulative parenting strategies, "loser" strategy, extended evolutionary mismatch hypothesis.
For citation: Pyatnitskiy N.Yu. Eating Disorders: An Evolutionary Approach. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 1: 27–35. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-1-27-35

Наиболее распространенными и важными расстройствами пищевого поведения (Feeding и Eating Disorders в DSM-5 [1]1) являются нервная анорексия и нервная булимия (для нервной анорексии у женщин популяционный риск заболеть составляет, по различным исследованиям, вплоть до 1%, а с включением атипичных форм – 2,8%; для нервной булимии – 0,6-2,6% [3]). В последние годы в отечественной психиатрической литературе этим расстройствам посвящается достаточно много внимания [4-11], при этом, однако, эволюционный подход к нервной анорексии и булимии отечественным специалистам остается малоизвестен. 
Главные симптомы нервной булимии – рекуррентное переедание, сопровождаемое чувством потери контроля и «компенсаторным» поведением: произвольно вызываемой рвотой, приемом слабительных средств, интенсивными физическими упражнениями. При этом приступы переедания, как и «очистки», для диагноза нервной булимии по DSM-5 требуют минимальной частоты возникновения один раз в неделю, в случае отсутствия компенсаторного поведения, согласно DSM-5, диагностируется не нервная булимия, а расстройство в виде приступов переедания (binge-eating disorder). Преобладающей формой «очистки» является искусственное вызывание рвоты (пальцевое стимулирование глоточного рефлекса) – в 80-90%, менее распространенным способом является прием слабительных – 20-10% [12].
Главные симптомы нервной анорексии – значимая потеря веса (начиная с показателей индекса массы тела – BMI >17) в связи с ограничением приема пищи из-за страха перед прибавкой в весе и расстройств в «образе тела» (body image): например, ощущение себя избыточно толстым при аномальной худобе; DSM-IV [13] к основным критериям нервной анорексии причисляла также аменорею трехмесячной длительности у пациенток женского пола после менархии, но аменорея в качестве критерия не оказалась присущей всем пациенткам [14]. DSM-5 [1] выделяет два типа нервной анорексии: 1) с «ограничивающим себя» (restricted) типом – при отсутствии приступов переедания и «чисток» (вызывания рвоты, приема слабительных), когда потери веса добиваются только диетами и физическими нагрузками; и 2) с приступами переедания и «чисток». Нервная анорекcия отличается одним из самых высоких показателей смертности среди всех психических расстройств: 5,9-10,0% [15, 16] (выше лишь смертность при наркотической зависимости [10]), и, по сравнению с нервной булимией, – большей тенденцией к хронификации и худшим прогнозом [16, 17].
Как нервная анорексия, так и булимия являются расстройствами «высокоспецифичными» для женского пола с соотношением женщин и мужчин 10:1 [12, 16, 17], однако эти данные были получены на основе эпидемиологических исследований «клинических образцов», общепопуляционные исследования установили меньшие половые различия c соотношением 3:1 [16]; разница по полу еще более снижается при «расстройстве с приступами переедания» (binge eating disorder): 2:1 [17]. При этом у пациентов мужского пола риск расстройств пищевого поведения выраженно ассоциирован с негетеросексуальной ориентацией [16, 17]. Наследуемость расстройств пищевого поведения составляет 50%, c отчетливой коморбидностью с биполярным расстройством, шизофренией, обсессивно-компульсивным расстройством, депрессией [14, 17]. Другие нередко встречающиеся коморбидные заболевания – расстройство гиперактивности/дефицита внимания (СДВГ), расстройства аутистического спектра и расстройства личности: пограничное расстройство личности (в особенности при булимии и приступах переедания), избегающая личность (avoidant), обсессивно-компульсивная личность (преимущественно у пациентов c «рестриктивным» типом нервной анорексии). Пациенты с булимией и анорексией, протекающей по типу приступов переедания/чисток, также обладают повышенным риском посттравматического стрессового расстройства, алкогольной и наркозависимости [17].
Несмотря на то, что DSM-5 [1] рассматривает булимию, анорексию, и даже два подтипа анорексии как раздельные расстройства, катамнестические наблюдения показали, что у большинства пациентов диагностические категории «сдвигаются» со временем [14, 17]. Общая тенденция – прогрессирование от нервной анорексии рестриктивного типа к нервной анорексии с приступами переедания/чисток и, далее, к нервной булимии [17], хотя многие пациенты могут просто переходить из одной диагностической категории в другую и обратно [18]. Таксометрические работы продемонстрировали, что нервная булимия и нервная анорексия, протекающая по типу приступов переедания/чисток, могут образовывать отдельный «таксон», а «чисто» рестриктивная симптоматика при нервной анорексии «рестриктивного» типа лежит на континууме с нормальными вариациями пищевого поведения [19, 20]. «Трансдиагностическая» теория C.G. Fairburn’а [21] указывает на центральное положение завышенной оценки значения питания, физической формы и веса, а также их контролирования во всех типах расстройств пищевого поведения. С точки зрения C.G. Fairburn, воздействие на указанное объединяющее «ядро» расстройств пищевого поведения должно быть основной целью при их лечении (treatment targeting). При этом P.K. Keel и соавт. [22] в рекомендациях для создания DSM-5 все же указали на полезность диагностического разделения между нервной анорексией и булимией, а также отдельного выделения «приступов переедания» – в целях исследования этиологии расстройств пищевого поведения, а трансдиагностическую модель нашли полезной для использования в лечении этих расстройств.
Циклы голодания, столь критичные для нервной анорексии, оказывались присущи человеку в разных исторических эпохах и культурах, в то время как циклы переедания и чисток считаются свойственны лишь современному западному обществу в ответ на озабоченность весом. Инициальный цикл ограничения в еде может возникать по различным мотивам: религиозным соображением, стремлению к оздоровлению, похуданию, а порой и непроизвольно в связи с соматическим заболеванием. Первое время пост и физические упражнения обычно неприятны, «отталкивающи», но постепенно становятся «вознаграждающими», к ним развивается аддикция. Намеренное ограничительное поведение становится автоматическим, привычным, его трудно прервать [17].
Следует отметить, что, в эволюционном аспекте, увеличенная физическая активность является ключевым компонентом ответа на голодание у многих видов животных, далеких от приматов, ее функциональный смысл – подталкивание к поисковой активности с расширением области поиска пищи в условиях ее недостаточности. Такой ответ является настолько «глубинным», что животные (крысы и некоторые другие виды грызунов), подвергнутые пищевым ограничениям в неволе в ситуациях, допускающих физическую активность (например, при наличии в клетке «бегущего колеса»), могут предпочесть напряженные физические нагрузки доступной пище и довести себя до смерти [17]. У человека добавочным «вознаграждением» добровольного голодания (self-starvation) является гордость: многие пациентки с нервной анорексией, достигнув необычайной худобы благодаря самоконтролю, чувствуют себя «особенными и превосходящими окружающих» [23]. Голодание также привносит другие психологические изменения, усиливающие его цикл: поведение становится негибким и ригидным. Баланс между локальным и глобальным когнитивным «процессированием» нарушается в пользу частных деталей, что может способствовать искажениям образа тела при анорексии: так, некоторые пациенты обсессивно «фокусируются» на одной части тела (например, бедрах или шее) при том, что глобально оценивают себя как людей с избыточным весом [17, 24].
Ограничение в пище не ведет необходимым образом к добровольному голоданию, распространенный эффект потери веса – приступы переедания (binge-eating) во всех случаях, когда еда становится доступной (с потерей контроля и «автоматичностью»). «Триггерами» при этом являются не только чувство голода, но и межличностные стрессовые факторы, сильные эмоции [17, 25]. Для компенсации импульсивного переедания некоторые люди прибегают к искусственно вызываемой рвоте или приему слабительных. Особенно в начале цикла переедания возникают чувства вины, стыда и тревоги. Эти негативные эмоции являются триггерами для очередных приступов переедания или ограничений в пище. При этом переедание и «чистки» могут оказываться «вознаграждающими» сразу на нескольких уровнях: с одной стороны, приносить облегчение тревоги, скуки, пустоты и других негативных чувств, с другой – предотвращать стрессовые взаимодействия с другими людьми, когда для поглощения пищи вместо посещения школы или работы люди предпочитают оставаться дома, или привлекать внимание членов семьи и друзей. В отличие от универсальности циклов добровольного голодания, циклы переедания и чисток связаны с озабоченностью избыточным весом и идеалом худобы на социальном и индивидуальном уровне в современной западной культуре, о чем свидетельствует драматический рост случаев булимии на протяжении XX века.
Вышеупомянутая «текучесть» диагностических границ расстройств пищевого поведения привела к попыткам разработать классификацию на основе стабильных характеристик, в результате эмпирическим путем были выделены три подтипа личности при расстройствах пищевого поведения [26]. Первый подтип обычно называют «высокофункциональным», пациенты из этого кластера отличаются низким уровнем коморбидности с другими психическими расстройствами, сочетанием относительно низкого перфекционизма и повышенного самоуважения, большой дружелюбностью и «сознательностью» (consciousness) и низкими показателями нейротицизма, тревожности и депрессивности. Они обычно испытывают позитивные семейные отношения и мало стрессовых событий, описываются клиницистами как приятные, эмпатичные, способные испытывать чувство вины, и чувствительными к потребностям других. Второй тип обозначают «сверхконтролирующими» или «зажатыми» (constricted): у них высокие показатели по шкале нейротицизма и «сознательности», они сдерживают эмоции, отличаются низким самоуважением и склонны к тревоге и депрессии. «Сверхконтролирующий» тип демонстрирует самые высокие уровни перфекционизма и обсессивно-компульсивных черт, и повышенную коморбидность с обсессивно-компульсивным расстройством, тревожным социальным расстройством и депрессией. Третий тип, «недостаточно контролирующие» или «дисрегулирующие», отличаются отчетливой импульсивностью, стремлением к поиску новых ощущений, высоким нейротицизмом и низкими дружелюбностью и сознательностью. С этим типом ассоциированы экстернализирующее поведение и стрессовая семейная обстановка, высокий уровень коморбидности с депрессией, посттравматическим стрессовым расстройством, зависимостью от наркотиков или алкоголя, биполярным расстройством и расстройствами личности B-кластера: пограничным, нарциссическим, антисоциальным [17, 26].
Эпидемиологические работы показывают, что расстройства пищевого поведения являются предиктором драматически возрастающей смертности (от 2- до 6-кратного увеличения по сравнению с группой контроля) [17] и снижения плодовитости [27]. Репродуктивный успех женщин с анорексией составляет 80% от популяционного уровня (для мужчин с анорексией еще ниже – 50%, что, возможно, отражает у них повышенный риск гомосексуализма) [17, 27]. 
Одними из первых эволюционных гипотез нервной анорексии были «адаптивные» теории нервной анорексии, согласно которым она понималась как «стратегия выбора брачного партнера» или «стратегия регуляции плодовитости» [28, 29]. По наблюдениям авторов [28, 29], у самок млекопитающих в условиях стресса или при плохом физическом состоянии задерживается наступление пубертата или репродуктивного периода. Эта стратегия является адаптивной, поскольку она позволяет избежать репродукции, когда условия делают выживание плода маловероятным. Так и нервная анорексия задерживает развитие пубертата у девочек, предрасположенных к раннему созреванию. Таким образом, в неблагоприятных условиях внешней среды женщины оказываются способны тормозить репродукцию посредством нервной анорексии (следует отметить, что большинство эволюционных моделей обращены к нервной анорексии, нервную булимию стремится объяснить лишь усовершенствованная модель «сексуального соревнования»).  
Однако эволюционно стратегии выбора брачного партнера даже у высших обезьян и человека представляются весьма различающимися [16]. Универсальной чертой человеческого поведения при поиске полового партнера является образование пары между мужчиной и женщиной. Брак присущ подавляющему большинству человеческих обществ, а причиной развода очень часто являются внебрачные сексуальные связи [30]. При этом в тех обществах, где наблюдается больший вклад в добычу пропитания со стороны отца, обеспечивается превалирование моногамной семьи (что несвойственно высшим обезьянам). «Отцовский вклад» оказывает позитивный эффект на «репродуктивный успех» женщины, иммунитет потомства, его здоровье и выживаемость [31]. Соответственно, в эволюционной истории человека в женской психологии формировалась сенситивность к «ключам» способности и желания предполагаемых долгосрочных партнеров «инвестировать в потомство», поэтому такие черты, как предприимчивость, умение приобретать ресурсы и «доброта» (склонность ими делиться), считались привлекательными и высоко ценились. По сравнению с ближайшими к человеку обезьянами, шимпанзе и бонобо (карликовый шимпанзе), эти черты были новыми, и в их системе парного отбора значимой роли не играли [32]. Шимпанзе присущ промискуитет, при котором вклад отца в снабжение ресурсами потомства практически отсутствует. Самец шимпанзе стремится к копуляции с любой самкой, находящейся в периоде овуляции, независимо от ее возраста и других аспектов состояния. В человеческой паре мужская «приспособленность» зависит от женской «плодовитости и преданности», а «приспособленность» женщины – от способности и желания мужчины-партнера обеспечивать «ресурсами» [16, 33]. Женский репродуктивный потенциал (период времени, сохраняющийся для репродукции) становится важнейшим индикатором ценности для мужчины, чем больше он его «монополизирует», тем выше будет его «приспособленность» [16]. Соответственно, у мужчины развилась сенситивность для «ключей» оценки репродуктивного потенциала женщины: в первую очередь, молодости и хорошего здоровья. В целом у человека развилась высокая избирательность в выборе партнера и интрасексуальная конкуренция за «высокоинвестирующего» партнера; у шимпанзе в выборе партнера избирательность слабая или отсутствует [16, 34]. 
Близка к стратегии «регуляции плодовитости» в эволюционном объяснении нервной анорексии модель «подавления репродукции» (reproductive suppression) [35, 36]. Она рассматривает ограничение в еде как стратегию задержки репродукции в неблагоприятных условиях за счет снижения содержания соматического жира до пределов, недостаточных для овуляции. Нервная анорексия при этом не является адаптацией сама по себе – отбирается способность женщин изменять время репродукции (timing), и нервная анорексия представляет собой лишь «побочный продукт» этой способности, следствие «эволюционного несоответствия» (mismatch) неестественно длительно действующего механизма подавления репродукции в новых условиях среды [37]. Подобным образом женщины, испытывающие слабую поддержку от своих партнеров и семей, склонны к диетам и ощущают себя неготовыми к материнству [38]. Однако модель «подавления репродукции» не объясняет искажения в образе тела у больных нервной анорексией. Дополнением к модели «подавления репродукции» служит модель «родительского манипулирования» [35], исходящая из того, что богатые, доминантные родители могут индуцировать нервную анорексию у дочерей для задержки или предотвращения их репродуктивности и передать свои ресурсы сыновьям. Бельгийский психиатр-эволюционист A. Demaret [39] предположил, что нервная анорексия может являться аналогом феномена «помощника в гнезде», наблюдающегося у некоторых видов животных. Основываясь на положении о «родственной селекции» (kin selection) [40, 41], в этой модели нервная анорексия сама по себе является «адаптивной», поскольку она увеличивает «помогающее поведение» (helping behavior) пораженного нервной анорексией индивидуума своим родственникам, тем самым способствуя их выживанию и репродукции, в то время как собственная репродуктивная активность подавляется. Однако эта модель не объясняет стремления к худобе, а также недавнее увеличение распространенности нервной анорексии как раз в тех обществах, в которых плодовитость и родительское влияние значительно упали [16].
S. Guisinger [42] попытался эволюционно объяснить нервную анорексию гипотезой «адаптации к бегству от голода», полагая, что все основные симптомы нервной анорексии – включая отказ от еды и искажения образа тела – представляют собой адаптационную программу, способствующую миграции в условиях голода. В симптоматике нервной анорексии S. Guisinger [42] увидел три отчетливые специальные формы адаптации, относящиеся к выживанию в условиях голодания: игнорирование пищи, гиперактивность и отрицание голодания, включающее искаженный образ телесного Я (при потере веса у человека и животных поведенческие и нейроэндокринные механизмы преимущественно стремятся сохранять энергию (снижается уровень метаболизма), и влечение к пище возрастает. При продолжении голодания люди начинают постоянно думать о еде, становятся сонливыми и депрессивными; возможно, в большинстве средовых условий эти адаптации способствовали выживанию в условиях голода). Однако при относительно низкой плотности населения в далеком прошлом в случае потери местных ресурсов некоторые индивидуумы могли получать преимущество благодаря поиску съестного на отдаленных территориях, в этих случаях летаргия и чувство голода являлись дезадаптивными, и, согласно S. Guisinger [42], преимущество получали те индивидуумы, у которых дезадаптивные свойства «отключались», а присутствовали способность к прекращению потребления местных запасов, оптимистическое отрицание опасности собственной худобы и ощущение себя энергичным и «непоседливым». У диких животных аппетит подавляется при наличии конкурирующей активности: когда они защищают свою территорию, свой гарем или мигрируют. Животные при миграции в условиях недостатка пищи также не занимаются ее поиском, поскольку это будет мешать миграции. Даже бредовое искажение «образа тела», с точки зрения S. Guisinger [42], может быть адаптивным в соответствующей экологической ситуации. Так, голодающие мигранты, обманывающие себя в отношении своего отчаянного физического состояния и верящие в то, что они здоровы, уверенно продвигались и выживали с большей вероятностью, чем те мигранты, кто верно оценил свое состояние и потерял надежду; отрицание исхудания способствует «оптимистическому» путешествию. Поднятие морального настроя в мигрирующей группе также могло благоприятствовать ее успешной миграции. При истощении ресурсов в среде обитания группы энергия, оптимизм и идеи величия аноректиков способствовали «героическим маршам» миграции2.
В подобной интерпретации оставалось неясным, почему больные анорексией продолжают голодать при доступности пищи; кроме того, объяснению превалирования женщин среди больных анорексией тем, что исторически женщины выходили замуж за пределы собственной группы и жили с семьей мужа («патрилокальность»), т.е. оказывались более склонны к миграции, противоречил тот факт, что ареал поисков пищи у мужчин эволюционно всегда больше, а проживание супругов эволюционно и исторически оказывалось весьма гибким, без отчетливого предпочтения локализации семьи мужа или жены [16, 17]. 
Еще одна оригинальная эволюционная гипотеза объяснения нервной анорексии, гипотеза «страхования» (insurance), первоначально применялась к феномену ожирения. Она предполагала, что функция накопления жира состоит в обеспечении буфера против периодов недостатка снабжения пищей [43]. Индивидуум будет накапливать жир, если наблюдает «ключи» к тому, что доступ к пище является неопределенным. Предпочтение чрезмерно стройному телу будет оказываться тогда, когда уверенность в доступе к пище очень высока и перебои с пищей представляются невероятными. Согласно гипотезе «страхования», при восприятии «абсолютной доступности пищи» отключается механизм «пищевого потребления», что ведет к нервной анорексии. Хотя эпидемиологическое исследование A. Goodman и др. [44] установило большую распространенность нервной анорексии в странах и семьях с высоким доходом на душу населения (среди двух миллионов шведов женского и мужского пола), последующее исследование D. Mitchison и соавт. [45] не выявило связи между нервной анорексией и социально-экономическим статусом среди австралийских подростков. Гипотеза «страхования» [43], как и предыдущие, не объясняет искажения образа тела и преобладание женщин среди пораженных нервной анорексией.
N. Gatward [46] для эволюционного объяснения нервной анорексии предложил модель «социальной угрозы». Поскольку предки человека обитали в опасном мире, человеческая система детекции опасности стала чрезвычайно сенситивной, так что даже неопасные явления могли оцениваться как опасные. При этом у человека есть потребность как принадлежать к группе, так и соревноваться внутри группы. В древности индивидуумы, выпадавшие из группы, не выживали (они были обречены на голодную смерть и нападения хищников и членов других групп). Для N. Gatward [46] нервная анорексия являлась результатом соревнования за статус внутри группы. Как у социального вида, выживание человека зависело от членства в группе и принятия другими, исключение из группы было рискованным, а у далеких предков даже смертельно опасным. Удержание или повышение статуса являлось процессом первостепенной важности, статус являлся индикатором ценности для группы и соотносился с доступом к репродуктивным ресурсам. В отличие от преиндустриальных обществ, в которых полнота была признаком более высокого статуса, в современном западном обществе, при изобилии пищи, статус соотносится с самоконтролем. Диетические ограничения, заметные по потере веса, таким образом, являются попыткой демонстрации статуса и контроля. W. Epling и W. Pierce [47] полагали, что выделяемая ими особо «анорексия активности» развивается не из-за психологических проблем, а из-за совпадения периода ограничений в пище (диеты) и периода увеличенной активности, по механизму обратной связи оба феномена поддерживают друг друга, что приводит к потере веса и психологическим проблемам. В основе «анорексии активности», согласно W. Epling и W. Pierce [47], лежит древняя стратегия адаптации к голоду. Поскольку человек не принадлежит к тем животным, которые при наступлении голодного периода погружаются в спячку, то для него оставалось две стратегии: экономить энергию и выжидать на месте, или уходить в другие регионы, игнорируя локальные остатки пищи. Обе стратегии могли быть успешными в разное время, поэтому они сохранились в популяции. Потеря веса запускает эволюционный «ответ на голод» (famine response), к этому положению W. Epling и W. Pierce [47] обращался и S. Guisinger [42], предлагавший эволюционно интерпретировать нервную анорексию «бегством от голода». L. Mealey [48] полагала, что нервная анорексия может быть адаптивной стратегией не для тех, кто ею страдает, а для тех, кто ее провоцирует: социально более доминантные женщины манипулируют теми, кто чувствуют себя субординированными, заставляя их прибегать к добровольному голоданию, тем самым исключая из процесса соревнования. Даже в легких формах нервная анорексия, cогласно L. Mealey [48], является манипулятивной стратегией, налагаемой доминантными индивидуумами на подчиненных, и результатом интрасексуального соревнования, что объясняет «эпидемичность» нервной анорексии в современном западном обществе. По гипотезе N. Gatward [46], нервная анорексия развивается как ответ на угрозу позиции в группе, на страх перед исключением из группы. С одной стороны, происходит попытка увеличить свою привлекательность и продемонстрировать самоконтроль, приводящий к похуданию, но потеря веса, превышающая определенные границы, ведет у некоторых людей к включению древнего адаптивного механизма ответа на голодание, делающего индивидуума «способным терять вес», и одновременно превращающего его в «неспособного к соревнованию с другими». Cледует отметить, что эволюционная интерпретация нервной анорексии N. Gatward в рамках способа «избегания остракизма в группе» имеет много общего с одной из первых эволюционных интерпретаций депрессивных расстройств J. Price [49, 50], в качестве «субмиссивной формы адаптации к иерархическому понижению в группе».
Хотя в первых эволюционных интерпретациях (стратегия «селекции партнера» или стратегия «регуляции плодовитости») нервная анорексия также рассматривалась в качестве адаптационного феномена, большинство последующих эволюционных интерпретаций нервной анорексии в виде более тонких различных вариаций на те же две предполагаемые стратегии стали рассматривать нервную анорексию как дезадаптивный исход «эволюционных несоответствий» или вредоносную дисфункцию механизмов регулирования питания и голодания. Сторонники модели «подавления репродукции» (reproduction suppression) [37] утверждали, что расстройства пищевого поведения представляют собой неправильно функционирующие адаптивные механизмы, созданные для регулировки плодовитости в условиях стресса, сторонники модели сексуального соревнования [16] видели в расстройствах пищевого поведения неудачный адаптивный ответ на ужесточившееся соревнование в сексуальной привлекательности. Обе модели связывались со стратегиями женских эволюционных «историй жизни»3 (life histories) [51].
D.M. Fessler [52] предложил эволюционное объяснение только одного подтипа нервной анорексии – анорексии с рестриктивным поведением, в картине которой сочетание двух симптомов представляется парадоксальным: избыточных тренировок с целью расходования энергии от питательных веществ и эпизодической импульсивности в контексте ригидного самоограничения. D.M. Fessler [52] оценил эти симптомы как «дезадаптивные манифестации ответа на голодание». Как и интенсивные физические нагрузки, потенциально расширяющие ареал поиска пищи в условиях ее недостаточности, так и импульсивность под давлением «логики недостаточности ресурсов» обеспечивает преимущество малым немедленным вознаграждениям по отношению к долгосрочной выгоде. Кроме того, импульсивному поведению способствует снижение содержания серотонина при голодании. Эпизодическая импульсивность у пораженных анорексией может проявляться в широком спектре поведенческих симптомов: внезапных взрывах гнева, клептомании, самоповреждающем поведении и даже самоубийстве [9, 10]. D. Dwyer, R. Horton, E. Aamodt [53], исходя из эволюционно сохраненного у больных нервной анорексией «ответа на голодание», выдвинули гипотезу, что анорексия не является психосоматическим расстройством, а представляет собой первично метаболическое расстройство, вызванное «дефектной регуляцией» ответа на голодание (starvation response), а дисрегуляция ответа на голодание ведет к «вторичным» явлениям: амбивалентности в отношении пищи, ее сниженному потреблению и характерной психопатологии. Такая дисрегуляция у одних индивидуумов вызывается вредоносными мутациями, у других – средовыми стрессами (например, очень строгой диетой); также D. Dwyer и соавт. [53] предположили, что основным звеном в древней молекулярной филогенетической цепи ответа на голодание является инсулиноподобный фактор роста (IGF-1), уровень которого у пораженных нервной анорексией понижен. Однако авторы не дали объяснения мотивации, приводящей к добровольному голоданию, и не объяснили, почему анорексией преимущественно страдают женщины. В связи с метаболической гипотезой эволюционного происхождения нервной анорексии следует упомянуть исследование генома L. Duncan и соавт. [54] 3495 пораженных нервной анорексией и 10 982 лиц группы контроля, по результатам которого была установлена значимая позитивная генетическая корреляция между нервной анорексией, шизофренией, нейротицизмом, образовательными достижениями, и липопротеином высокой плотности (LDL) (т.е. протективным метаболизмом холестерина), и значимая негативная генетическая корреляция между симптоматикой нервной анорексии и индексом массы тела, уровнем инсулина, глюкозы и липидными фенотипами. На генетически-биохимическом уровне работа L. Duncan и соавт. [54] подтвердила континуальность нормального и болезненного пищевого поведения и позволила сделать вывод, что, в эволюционном смысле, селекция генетических вариантов, дающих протекцию от некоторых заболеваний (диабет, заболевания сердца), может приводить к образованию «побочного продукта»: повышенного риска нервной анорексии [17].
Эволюционные модели, позволяющие объяснить не только симптоматику нервной анорексии, но и других расстройств пищевого поведения, крайне немногочисленны. Прежде всего, это обновленная модель «сексуального соревнования» R. Abed [16, 55], претендующая на объяснение как нервной анорексии, так и булимии, влечения к худобе и ряда субклинических расстройств. Она также подчеркивает два эволюционных компонента: во-первых, универсальное сексуальное предпочтение мужчинами формы женского тела в виде «песочных часов» и факт тенденции женщин с возрастом прибавлять в весе, – так что худоба оказывается надежным признаком юности и репродуктивного потенциала [56]. Второй компонент специфичен для современного общества: поскольку репродуктивный период женщин удлинился, и им удается дольше удерживать привлекательные формы, возрастает и важность изящной фигуры как признака привлекательности. Жизнь в городах увеличивает потенциальное число конкурентов, а средства массовой коммуникации рисуют нереальное число стройных и привлекательных женщин. Причем «сексуальное соревнование» запускается уже не столь «выбором мужчины», а соревнованием между женщинами (intrasexual competition), так что, в результате, «идеальное тело» может оказаться «слишком худым» на мужской взгляд. Такая «гонка» за худобой создает эволюционное несоответствие, повышающее риск дезадаптивных расстройств пищевого поведения. S. Ferguson и соавт. [57] ставили акцент на том, что современные условия жизни ведут к неудовлетворенности собственным телом, неудовлетворенность телом увеличивает риск расстройств пищевого поведения у предрасположенных к ним женщин. В западном «обществе изобилия» женщины меньше внимания уделяют важности «мужского снабжения ресурсами», результатом чего является соревнование за «физически привлекательных партнеров», число которых в общем мужском пуле уже меньше. Также становится малозначимым влияние родителей на выбор дочерей при замужестве, что усиливает соревнование за физически привлекательных мужчин и восприятие самого сексуального соревнования. По данным S. Ferguson и соавт. [57], идеально стройные модели в медийных средствах оказывают мало влияния на неудовлетворенность собственным телом у женщин, имеющих к этому склонность, большее значение для переживания неудовлетворенности телом имеет число привлекательных и стройных женщин в реальном окружении. 
R. Abed [16, 55] полагал, что нервная анорексия является прямым следствием интрасексуального соревнования за худобу, а нервная булимия – результатом попыток сохранить привлекательные телесные формы. У мужчин физические данные для оценки репродуктивного потенциала не имеют настолько большого значения, как у женщин. Таким образом, «гипотеза сексуального соревнования» [16, 55] основывается на идее несоответствия («mismatch») устройства женской психологической адаптации к привлечению и удержанию мужского внимания и соревнованию с соперницами в современных условиях урбанизированной среды. Однако гипотеза «сексуального соревнования» не объясняет, почему индивидуумы с расстройствами пищевого поведения отвечают на интенсифицирующееся сексуальное соревнование различными расстройствами. Для объяснения последнего феномена привлекается уже упомянутая ранее биологическая «теория жизненной истории» (life history theory) [51]. В биологии теория «истории жизни» основывается на том, что организмы распределяют свои ресурсы либо в «соматические усилия», либо в репродукцию. Соматические усилия (somatic efforts) включают рост и поддержание/защиту тела, репродуктивные – поиск брачных партнеров, родительские усилия и оказание протекции родственникам, каждое из этих «усилий» может быть отложено или отменено в пользу другого [17]. M. Del Giudice предложил на основе стратегии истории жизни концепцию спектра «быстрых и медленных стратегий»4 [17, 60]. C учетом «теории историй жизни» пациенты с нервной булимией больше склонны к «быстрым» стратегиям, что подтверждает ассоциация с их высокой импульсивностью, поиском ощущений и пограничным расстройством личности, а также с ранним наступлением менархий и ранним сексуальным опытом [61]. При нервной анорексии рестриктивного типа наблюдается ассоциация с низкой импульсивностью [62]. В исследовании I.M. Faer и соавт. [63] интрасексуальная конкуренция из-за партнеров была определяющим фактором как булимических, так и аноректических тенденций в неклинической популяции школьниц старшего возраста.
Ряд авторов [64, 65], полагая, что теория «сексуального соревнования» все же не полностью объясняет расстройства пищевого поведения, выдвинули «расширенную гипотезу несоответствия» (extended mismatch hypothesis). Они утверждают, что интенсивное сексуальное соревнование женщин является только необходимым фактором для развития расстройств пищевого поведения, но не достаточным. Так, A. Ayton и A. Ibrahim [64] отмечают, что интрасексуальное соревнование основано на эффекте современной индустриализации «пищевой среды», обгоняющей нормальные механизмы насыщения, и приводит к увеличению риска абдоминального ожирения и широкому распространению различных диет. Конфликт между сохранением сексуальной привлекательности и возрастающим риском ожирения эксплуатируется индустриями, связанными с диетологией и другими различными способами понижения веса, что также является причиной расстройств пищевого поведения, включающей множество «механизмов». M.J. Rantala и соавт. [65] предложили «мультифасеточную» теорию несоответствия, которая, помимо действия современного питания, включает эффекты стресса, стрессовых гормонов, иммунные, цитокиновые реакции и микробиотические расстройства. Такая эволюционная теория «несоответствия» выходит за рамки объяснения лишь нервной анорексии и булимии, охватывает все расстройства пищевого поведения, а также ожирение (в DSM-5 не ассоциированное с психическими расстройствами), диабет II типа, коронарную болезнь сердца [65]. Мультифасеточная гипотеза несоответствия предполагает, что современная среда привела к фундаментальному конфликту между созданными эволюцией психологическими механизмами потребления пищи и механизмами «поиска партнера», соотношение между которыми в прошлом было гармоничным, в настоящем индустриализированном обществе индивидуумы «разрываются» между «вознаграждением» от пищи и «вознаграждением» от брачного партнера. В качестве «контраргумента» к утверждению «мультифасеточной» гипотезы об эволюционно новом дисгармоническом соотношении пищевого и сексуального поведения, следует отметить, что и у животных существуют противоречия между инстинктом питания и половым, а в пищевом и сексуальном поведении разных видов животных в различной степени участвуют, по выражению основоположника отечественного эволюционного направления в психологии В.А. Вагнера [66], и «разумные» способности. Хотя В.А. Вагнер и не обращался к патологии пищевого поведения у человека [67], в своей биопсихологической концепции «нормативного» пищевого поведения (в широком смысле сходного у животных и человека) он отмечал, что при миграциях у животных (за счет усиления миграционного инстинкта) разумные способности могут подавляться. Поскольку некоторые эволюционисты [42, 47] связывают рестриктивный тип нервной анорексии с включением древних миграционных механизмов (увеличение двигательной активности при потере веса), тогда некритичность и другую психопатологическую симптоматику при нервной анорексии рестриктивного типа можно объяснить, по В.А. Вагнеру [66], эволюционным подавлением «разумных способностей». Затруднения, возникшие у современных эволюционистов при попытках объяснить расстройства пищевого поведения человека, обратившись к ближайшим на эволюционной лестнице высшим обезьянам (шимпанзе) [16], которые, в отличие от человека, оказываются малоизбирательны в выборе полового партнера, также подтверждают наблюдение В.А. Вагнера, что в эволюции не удается обнаружить постепенного усложнения и преемственности некоторых инстинктов в связи с филогенезом (в свое время В.А. Вагнер сформулировал это положение в отношении материнского инстинкта [68]), сходство в проявлении инстинктов ограничивается небольшими группами животных, так, например, элементы человеческой рестриктивной анорексии современные эволюционисты выявляли у грызунов (в определенных условиях предпочитающих еде изнурительную физическую активность) [42, 47].

Информация об авторе

Пятницкий Николай Юрьевич – кандидат медицинских наук, ведущий научный сотрудник отдела медицинской психологии ФГБНУ «Научный центр психического здоровья», Москва, Россия
ORCID ID      0000-0002-2413-8544
E-mail:  piatnits09@mail.ru

Information about the author

Nikolay Yu. Pyatnitskiy, MD, PhD, Cand. of Sci. (Med.), Leading scientific worker of Medical Psychology Department, FSBSI “Mental Health Research Centre”, Moscow, Russia
ORCID ID      0000-0002-2413-8544
E-mail:  piatnits09@mail.ru

Дата  поступления: 07.10.2025
Received: 07.10.2025
Принята к печати: 06.02.2026
Accepted: 06.02.2026

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.
Author declares no conflicts of interest