Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
1 Saint-Petersburg University, Saint Petersburg, Russia
2 P.P. Kashchenko Saint Petersburg Psychiatric Hospital No. 1, Saint Petersburg, Russia
Abstract
The aim of the study was to analyze the structure of suicide risk and its clinical and personality predictors in groups of patients with a current depressive episode (DE) in bipolar disorder (BD) and major depressive disorder (MDD).
Patients and methods: the cross-sectional study involved patients with current DE with BD (n=20) and MDD (n=30). The patients were examined using a semi-structured diagnostic interview, the Montgomery — Asberg Depression Rating Scale (MADRS), the Columbia-Suicide Severity Rating Scale (C-SSRS), and the Ten-Item Personality Inventory (TIPI).
Results: patients with BD had higher C-SSRS scores in the subscales of suicidal thoughts and suicide risks over their entire life and over the last 1 month, as well as in the subscale of suicidal behavior over the last 1 month. Patients with BD and MDD did not differ in the frequency of suicide attempts, their number, the frequency of nonsuicidal self-injury (NSSI) and the presence of a family history of suicide and NSSI. Patients with MDD and BD with a history of NSSI were more likely to report suicide attempts compared to those without them. At the same time, a family history of suicide or NSSI was not associated with suicidal attempts. The age of onset had significant negative correlations with suicidal thoughts, behavior, and lifelong risks in patients with MDD, but not in patients with BD. The number of DE, duration of the disease, and gender did not significantly correlate with any C-SSRS subscale in patients of both groups. In patients with BD, a higher openness to experience negatively correlated with the severity of suicidal thoughts and the level of suicide risk over a lifetime, while higher benevolence was positively associated with suicide risk over a lifetime.
Conclusion: patients with current DE in BD demonstrate a higher level of suicidality compared to MDD. A key predictor of suicidal behavior in both comparison groups is the presence of NSSI in the anamnesis. Risk stratification should systematically take into account nosologically specific factors: the early age of onset in MDD and specific personality traits in BD.
Keywords: suicidal thoughts, suicide attempt, depressive episode, bipolar disorder, major depressive disorder.
For citation: Kasyanova А.А., Sarykova А.S., Limankin О.V., Petrova N.N. Comparative analysis of suicidality in patients with bipolar disorder and major depressive disorder. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 2: 39–46. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-2-39-46
Введение
Биполярное аффективное расстройство (БАР) и рекуррентное депрессивное расстройство (РДР) входят в число наиболее распространенных психических расстройств, для которых в последние десятилетия отмечаются рост заболеваемости и уровня, связанной с ними, инвалидизации [1]. Эти расстройства ассоциируются с выраженным снижением качества жизни, трудового и социального функционирования пациентов [2], а также с повышенной смертностью, включая как соматические причины, так и суицидальное поведение [3, 4]. Недавние систематические обзоры и метаанализы показали, что распространенность суицидальных попыток в течение жизни у пациентов с БАР составляет 33,9% [5], а при РДР — около 31% [6]. При этом, согласно результатам другого метаанализа Arnone D. et al. (2024), вероятность смерти в результате суицида примерно в 8,6 раза выше при БАР и ДЭ/РДР, чем в общей популяции [7].
При БАР суицидальные попытки в большей степени связаны с депрессивными или смешанными эпизодами, чем с гипоманиакальными и маниакальными [8]. Анализ данных в рамках систематического обзора не позволил установить существенных различий в силе ассоциации с суицидальным поведением между смешанными и депрессивными эпизодами [9]. В ряде исследований сообщается о различиях, указывающих на более высокую распространенность суицидальных мыслей и попыток при депрессивном эпизоде (ДЭ) при БАР по сравнению с РДР [10, 11]. Другие же работы не выявили значимых различий в вероятности суицидальных мыслей или поведения между пациентами с ДЭ в рамках РДР и БАР [12].
Несмотря на накопленные данные о высоком суицидальном риске при БАР и РДР, структура этого риска в рамках ДЭ остается недостаточно изученной [13, 14]. Большинство исследований фокусируется преимущественно на анализе суицидальных попыток и завершенных суицидов, оставляя без внимания более широкий континуум суицидальных мыслей и поведения [15]. Суицидальность представляет собой сложную многокомпонентную систему, включающую не только попытки, но и суицидальные мысли, планирование, намерения и различные формы подготовительного поведения [16]. Недостаточное понимание того, как эти компоненты взаимосвязаны и прогрессируют у пациентов с текущим ДЭ при БАР и РДР, ограничивает возможности ранней диагностики и профилактики суицидального поведения. Другой критически важной, но недостаточно изученной областью является выявление специфических предикторов суицидального риска для каждого из этих расстройств. Хотя общие факторы риска, такие как тяжесть ДЭ, история суицидальных попыток или сопутствующие психические расстройства, документированы в достаточном объеме, специфические клинические и личностные предикторы для ДЭ при БАР и РДР изучены недостаточно [14, 17]. Выявление факторов риска и предикторов суицидального поведения имеет принципиальное значение для разработки эффективных стратегий профилактики.
В этой связи цель настоящего исследования заключается в проведении комплексного сравнительного анализа структуры суицидального риска и его клинических и личностных предикторов в группах пациентов с текущим ДЭ при БАР и РДР.
Пациенты и методы
Настоящее исследование имело кросс-секционный дизайн. Набор участников проходил в 2024-2025 годах. В исследовании принимали участие пациенты СПб ГБУЗ «Больница им. П.П. Кащенко». В исследовании участвовали только лица, подписавшие информированное согласие на участие в исследовании и информированное добровольное согласие на забор, исследование и хранение образцов биологического материала. Исследование одобрено Этическим комитетом Санкт-Петербургского государственного университета от 13.03.2024 Протокол № 115-02-3, продление от 14.04.2025 Протокол № 115-02-4.
Критериями включения в группу пациентов были наличие текущего ДЭ при БАР и РДР в соответствии с Международной классификацией болезней 10-го пересмотра (МКБ-10); европейское происхождение; возраст от 18 до 45 лет; индекс массы тела от 18 до 30 кг/м²; наличие как минимум одного депрессивного эпизода в анамнезе. Критериями невключения было наличие сопутствующего психического расстройства, соответствующего критериям МКБ-10 в рубриках F00-09 и F20-29; эпизоды судорог в анамнезе; тяжелые соматические заболевания в стадии декомпенсации. Всем участникам были проведены верификация диагноза по Международному полуструктурированному интервью MINI (Mini-international neuropsychiatric interview Russian Version Translation 7.0.0. для DSM-5), интервью с помощью клинической карты и психометрическая оценка с использованием Шкалы Монтгомери — Асберг для оценки депрессии (Montgomery — Asberg Depression Rating Scale, MADRS), Колумбийской шкалы оценки тяжести суицида (Columbia-Suicide Severity Rating Scale, C-SSRS) и Краткого личностного опросника TIPI. Пороговые значения для клинически значимой депрессии по шкале MADRS: легкая степень депрессии (7-19 баллов), умеренная степень депрессии (20-34 балла), тяжелая степень депрессии (≥35 баллов) [18]. В опроснике TIPI используются такие подшкалы как экстраверсия, дружелюбие, добросовестность, эмоциональная стабильность и открытость [19]. Шкала C-SSRS оценивает суицидальные мысли, попытки и риск за последний месяц и в течение жизни [20].
Всего в исследование было включено 50 пациентов с текущим ДЭ в рамках расстройств настроения, 56% (n=28) из которых были женщинами. Средний возраст составил 29,8 (9,7) года, медианный — 27 (23-35) лет. Из всех пациентов 40% (n=20) имели диагноз БАР, а 60% (n=30) — РДР.
Статистический анализ данных проводился на языке программирования R (версия 4.0.2) в RStudio. В качестве мер центральной тенденции использовались арифметическая средняя и стандартное отклонение — М (σ), а также медиана и межквартильный размах — Md (IQR). Категориальные переменные описывались процентными долями с приведением абсолютных чисел — % (n). В связи с тем, что распределение количественных переменных C-SSRS по критерию Колмогорова-Смирнова отличалось от нормального (p-value < 0,05), далее в анализе применялись непараметрические статистические критерии. Для анализа количественных переменных использовался критерий Манна-Уитни. Для анализа категориальных переменных использовался двусторонний точный критерий Фишера. Корреляционный анализ проводился с помощью критерия Спирмена, сила связи оценивалась по классификации Чеддока. В качестве критического уровня значимости (p-value), при котором отвергалась нулевая гипотеза, было выбрано значение — 0,05.
Результаты
В течение жизни 28% (n=14) пациентов с РДР и БАР совершили как минимум одну суицидальную попытку. При этом максимальное количество попыток у одного человека — 4. У 42% (n=21) пациентов имелись несуицидальные самоповреждения (НССП) в течение жизни. Семейный анамнез суицидов или НССП среди родственников 1-й и 2-й линии родства отмечался на основе самоотчета у 12% (n=6) пациентов. Пациенты с РДР и БАР с наличием истории НССП чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было (40,0% против 13,8%; ОШ = 5,47, 95% ДИ 1,24-29,40; p-value = 0,012). При этом семейный анамнез суицидов или НССП не ассоциировался с суицидальными попытками (27,3% против 9,1%; ОШ = 2,92, 95% ДИ 0,34-25,22; p = 0,331).
В таблице 1 представлено сравнение пациентов с БАР и РДР по демографическим и клиническим характеристикам, в том числе по суицидальным рискам. Группы пациентов с БАР и РДР не различались по полу и возрасту, длительности заболевания, а также выраженности депрессии, оцененной по общему баллу MADRS. Тем не менее пациенты с БАР имели значимо более ранний дебют и большее количество ДЭ. Кроме того, несмотря на отсутствие значимых различий в частоте суицидальных попыток, их количестве, а также в частоте НССП и наличии отягощенного семейного анамнеза, пациенты с БАР имели более высокий балл по C-SSRS в подшкалах суицидальных мыслей и суицидальных рисков как за всю жизнь, так и за последний 1 месяц. При этом значимых различий в подшкале суицидального поведения в течение жизни выявлено не было, но суицидальное поведение за последний 1 месяц имело значимые различия. При анализе мужчин и женщин внутри групп пациентов с БАР и РДР не было выявлено значимых различий по какой-либо из подшкал C-SSRS (p-value > 0,05).
Анализ клинических переменных течения БАР и РДР представлен в таблице 2. Возраст дебюта имел значимые отрицательные корреляции с суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь у пациентов с РДР, но не у пациентов с БАР. Такие клинические переменные, как количество ДЭ и длительность заболевания, значимо не коррелировали с какой-либо подшкалой C-SSRS у пациентов обеих групп.
Как показано в таблице 3, у пациентов с БАР выявлены статистически значимые ассоциации между личностными характеристиками и особенностями суицидальности: более высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь, тогда как более высокая доброжелательность положительно ассоциировалась с суицидальным риском за всю жизнь. При этом у пациентов с РДР значимых корреляций между личностными характеристиками и суицидальностью не выявлено.
Обсуждение
Согласно результатам нашего исследования, пациенты с текущим ДЭ при БАР, по сравнению с пациентами с РДР, имели более выраженные суицидальные мысли и суицидальные риски в течение всей жизни и за последний 1 месяц, а также более выраженное суицидальное поведение за последний 1 месяц. Ряд исследований демонстрирует схожий результат о том, что пациенты с БАР чаще совершают попытки суицида или имеют больший суицидальный риск по сравнению с пациентами с РДР [21-25]. Другие же работы не выявляют значимых различий между этими нозологиями [7, 26]. Такая противоречивость данных может быть связана с различиями в дизайне исследований, неоднородностью критериев включения пациентов, неравномерным распределением пациентов по тяжести депрессии при БАР и РДР в различных исследованиях.
Обнаруженные нами результаты также согласуются со сведениями о более высоком суицидальном риске при БАР в сравнении с РДР. Данная закономерность наблюдается как для тяжелых ДЭ при РДР, требующих стационарного лечения, так и для эпизодов умеренной степени тяжести в амбулаторной практике [23, 27, 28]. Согласно результатам многомерного логистического регрессионного анализа, наличие суицидальных попыток в анамнезе у пациентов с текущим ДЭ достоверно ассоциировалось с диагнозом БАР и выступало предиктором именно этого расстройства, а не ДЭ в рамках РДР [29]. Согласно исследованию L. Chen и соавт., пациенты с БАР, которым ошибочно было диагностировано РДР, демонстрировали более высокую частоту суицидальных попыток и большее количество ДЭ, сопровождавшихся суицидальными мыслями, по сравнению с пациентами с верно диагностированным РДР [30].
При этом в нашем исследовании не было выявлено различий между БАР и РДР относительно частоты и количества суицидальных попыток, распространенности НССП или семейной истории суицидов или НССП. Это связано с тем, что Шкала C-SSRS дает более комплексную оценку суицидального риска по той причине, что, помимо регистрации наличия суицидальных мыслей и попыток, позволяет количественно оценить интенсивность мыслей (включая намерения, планирование, частоту, продолжительность и контролируемость мыслей), а также характеристики поведения (влияние сдерживающих факторов, прерванные и самостоятельно остановленные попытки, подготовительные действия). Таким образом, данный инструмент обеспечивает многомерную оценку суицидального риска, выходящую за рамки констатации факта суицидальных мыслей или попыток.
Наши результаты показывают, что в общей выборке без разделения по диагнозу расстройства настроения пациенты с НССП в анамнезе чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было. Это полностью согласуется с предположением, что наличие НССП в анамнезе является одним из самых сильных и надежных предикторов последующего суицидального поведения [31]. Метаанализ 2022 года показал, что НССП примерно в 10 раз чаще предшествует первой суицидальной попытке, чем наоборот [31]. Также выявлено, что увеличение частоты и разнообразия используемых методов НССП ассоциировано с повышением вероятности совершения суицидальной попытки [32].
Семейная история суицида традиционно считается фактором риска — например, потомки родителей, которые пытались покончить с собой, имеют почти в пять раз более высокие шансы совершить попытку сами [33]. Результаты систематического обзора Calderaro M. 2022 демонстрируют, что смерть родителя от суицида и/или попытка суицида связаны с повышенным риском суицидального поведения у потомков, причем вклад обусловлен как генетическими, так и средовыми факторами [34]. Тем не менее данные о том, насколько сильно семейный анамнез трансформируется в индивидуальный риск попытки, противоречивы. Примечательно, что в нашем исследовании не выявлено связи между семейной историей суицида или НССП и суицидальными попытками у пациентов с БАР и РДР. Некоторые исследования разделяют этот взгляд. Так, японский обзор медицинских карт почти 470 суицидентов показал, что хотя у 15% была семейная история попыток, эти пациенты не отличались значимо по количеству попыток или общей тяжести суицидальных намерений от тех, у кого такой истории не было [35]. Единственными отличительными особенностями было то, что суициденты с отягощенным семейным анамнезом чаще называли семейные конфликты мотивом суицида и имели более высокие показатели НССП [35]. Аналогично, в турецкой выборке пациентов с БАР сообщалось, что семейная история БАР (но не депрессии или суицида) была связана с суицидальными попытками, что противоречит более ранним данным, представлявшим семейную историю суицида как четкий фактор риска [36]. В итоге наличие отягощенного семейного анамнеза по суициду может повышать риск посредством генетической или средовой передачи импульсивности или расстройств настроения [35], но это не детерминированный предиктор – многие суициденты не имеют такого анамнеза, и не все лица с семейной историей совершат попытку. Это может быть объяснением отсутствия прямой корреляции семейной истории суицидов или НССП с суицидальным риском в нашей выборке.
Наши результаты указывают на отсутствие гендерных различий в интенсивности мыслей, поведения и риска суицида как за последний 1 месяц, так и в течение жизни по шкале C-SSRS у пациентов с ДЭ при БАР и РДР. Эта находка частично согласуется с результатом систематического обзора и метаанализа исследований, в которых изучались гендерные различия в суицидальных мыслях, попытках и смертельных исходах вследствие совершения суицида у пациентов с БАР [37]. Выявлено, что суицидальные мысли встречаются с сопоставимой частотой у мужчин и женщин с БАР, даже несмотря на то, что модели суицидальных актов различаются [37]. Среди пациентов с БАР женщины чаще совершали суицидальные попытки, в то время как у мужчин были выше показатели суицида со смертельным исходом [37]. В целом современные данные подчеркивают, что профилактика суицида при расстройствах настроения должна быть нацелена на оба пола, с, возможно, дополнительным вниманием к ограничению доступа к средствам совершения суицида для мужчин и к раннему вмешательству у женщин [37]. Отсутствие половых и гендерных различий в суицидальных мыслях предполагает, что инструменты клинической оценки и вмешательства применимы одинаково к мужчинам и женщинам с БАР или РДР.
В нашей выборке более ранний дебют ассоциировался с более интенсивными суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь при РДР, но не при БАР. Действительно, несколько исследований подтверждают связь между РДР с ранним дебютом и более высокой суицидальностью. В отличие от наших результатов, в исследовании Ye et al. был зафиксирован больший возраст дебюта расстройства у пациентов с ДЭ/РДР с суицидальными попытками в анамнезе по сравнению с лицами без таковых; кроме того, они также имели большую длительность заболевания [38]. Другое исследование потомков пациентов с расстройствами настроения показало, что родительский анамнез расстройства настроения с ранним дебютом в сочетании с импульсивной агрессией у ребенка обусловливает особенно высокий риск суицидальных попыток с ранним дебютом у потомства [33]. Holma KM et al. отметили в своей когорте, что возраст младше 40 лет был связан с более высоким риском попытки суицида в течение периода наблюдения [11]. Все это предполагает, что чем раньше в жизни возникает РДР, тем выше накопленный риск суицидальности, возможно, из-за более длительного воздействия болезни и пробелов в лечении в годы становления.
При БАР связь между возрастом дебюта расстройства и суицидальностью менее однозначна. В некоторых исследованиях демонстрируется, что более ранний дебют аффективных эпизодов может повышать суицидальный риск [39]. Однако, когда учтены другие факторы риска, возраст дебюта может не быть независимым драйвером риска при БАР. Возможно, что при БАР время, проведенное в депрессивных или смешанных эпизодах, психотические симптомы, коморбидные тревожные расстройства и употребление ПАВ, импульсивность во время перепадов настроения затмевают эффекты возраста дебюта [11, 39]. Наши данные об отсутствии значимой корреляции между возрастом дебюта расстройства и суицидальностью при БАР могут отражать эту сложность — любой эффект возраста дебюта может опосредоваться развитием более хронического, коморбидного течения болезни, что само по себе увеличивает риск. Полученные данные свидетельствуют о нозологической специфичности влияния возраста дебюта на суицидальный риск. В то время как при РДР ранний дебют заболевания является значимым предиктором, при БАР ведущую роль в оценке риска играет тяжесть текущего ДЭ, а не возраст дебюта.
Согласно другим результатам нашего исследования, длительность заболевания и количество ДЭ в течение жизни не показали устойчивых связей с параметрами суицидальности в обеих группах. Данный результат в целом согласуется с обзорной литературой: риск чаще определяется характеристиками текущего ДЭ, а не количеством эпизодов в анамнезе [40]. Метаанализ распространенности суицидальных попыток у пациентов с БАР и сопутствующих факторов не выделил длительность заболевания или количество эпизодов как значимые предикторы попыток суицида [5]. С другой стороны, в некоторых клинических наблюдениях предполагается, что более хроническое и рецидивирующее течение может увеличивать суицидальное поведение. Одно исследование из Турции сообщило, что у пациентов с БАР риск суицидальной попытки возрастал с увеличением продолжительности заболевания и с большим общим количеством эпизодов, особенно депрессивных [36]. Однако при длительном наблюдении в одном из исследований было установлено, что при контроле текущей тяжести ДЭ и других факторов большее число попыток суицида при БАР объяснялось бóльшим временем, проведенным в депрессивных или смешанных эпизодах, а не количеством ДЭ [11].
Ряд исследований РДР демонстрирует положительную связь между высоким уровнем открытости опыту и выраженностью суицидальных мыслей [41, 42]. Предполагается, что данная черта, ассоциированная со склонностью к нестандартному мышлению, может способствовать разработке развернутых суицидальных концепций, включая идеи о смерти [41, 42]. Среди подростков более высокие уровни открытости опыту и доброжелательности были связаны с суицидальным поведением и НССП [43]. В исследовании на общей популяции обнаружены отрицательные корреляции открытости опыту с суицидальными мыслями [44]. Однако в нашем исследовании у пациентов с БАР высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь и оказалась протективным фактором. Это позволяет предположить, что при БАР креативность, любознательность и когнитивная гибкость, ассоциированные с этой чертой, могут способствовать поиску альтернативных стратегий совладания и снижать суицидальный риск.
Результаты крупного исследования свидетельствуют, что низкая доброжелательность коррелирует с более высоким риском суицида на популяционном уровне [45], а также более выраженными суицидальными мыслями в когорте иранских военнослужащих [46]. Низкий уровень доброжелательности потенциально опосредует повышенный суицидальный риск через механизм социальной дезадаптации: сниженная способность к кооперации и эмпатии затрудняет формирование поддерживающих социальных связей, способствуя одиночеству и суицидальности [45]. Обнаруженная в нашем исследовании положительная ассоциация между доброжелательностью и суицидальным риском при БАР противоречит данным большинства исследований. Потенциальным объяснением служит гипотеза о том, что чрезмерная уступчивость и подавление собственных потребностей способствуют формированию чувства обременительности, что, в свою очередь, ведет к пассивным суицидальным мыслям и снижению вероятности обращения за помощью. Однако данный результат мог быть случайной или специфичной для выборки находкой, в связи с чем требует репликации в исследованиях с большими выборками, напрямую изучающих роль доброжелательности и других личностных черт в суицидальном риске при БАР.
В целом личностные черты, например высокий нейротизм или низкая добросовестность, часто оказывают на суицидальный риск не прямое, а косвенное влияние, утяжеляя течение ДЭ [47, 48]. Так, в недавнем исследовании, в котором напрямую сравнивалась роль личностных черт при БАР и ДЭ/РДР, нейротизм повышал текущий суицидальный риск у пациентов с ДЭ/РДР напрямую и опосредованно через тяжесть депрессии, в то время как при БАР его влияние полностью медиировалось выраженностью депрессивной симптоматики [47]. В условиях острого ДЭ влияние текущей симптоматики на суицидальный риск может превосходить вклад стабильных личностных черт [48]. Это подчеркивает важность интеграции оценки личности в клиническую практику для выявления пациентов с устойчивыми факторами уязвимости и разработки персонализированных вмешательств, направленных на сильные стороны.
Ограничения
К сильным сторонам исследования относятся стандартизированная клиническая оценка с использованием валидированных шкал (MADRS, C-SSRS), а также анализ с учетом ненормального распределения данных. Ограничениями нашего исследования являются небольшой размер выборки и кросс-секционный дизайн. В ряде цитируемых работ выборки специфичны, что ограничивает переносимость выводов. В исследованиях, посвященных анализу личностных черт, нередко наблюдается высокая гетерогенность результатов, для открытости опыту и доброжелательности метааналитические оценки менее устойчивы. Учет множественных сравнений минимизировал риск ошибок I рода, однако указанные ограничения не позволяют экстраполировать выводы на более широкие популяции и устанавливать причинно-следственные связи. Вышеописанные ограничения учитывались при интерпретации и подчеркивают необходимость репликации наших результатов в независимых когортах.
Заключение
Таким образом, проведенное исследование выявило значимые нозологические различия в структуре суицидального риска. Пациенты с текущим ДЭ при БАР демонстрируют более высокий уровень суицидальности по сравнению с пациентами с РДР, что свидетельствует об особой уязвимости этой группы. Результаты исследования подчеркивают, что эффективная оценка суицидального риска при расстройствах настроения должна выходить за рамки нозологического диагноза. Стратификация риска должна систематически включать историю НССП как мощного предиктора последующих попыток, а также учитывать нозологически-специфические факторы: ранний возраст дебюта при РДР и специфические личностные особенности при БАР. Важно отметить, что такие традиционно рассматриваемые факторы, как отягощенный семейный анамнез по НССП и суициду, пол пациента и общая длительность заболевания, не показали устойчивой связи с суицидальными исходами. Рассмотрение личностных черт в качестве модификаторов риска позволяет наметить пути для более персонализированного подхода к снижению суицидальности при РДР и БАР, направленного на индивидуальный профиль уязвимости пациента.
Информация об авторах:
Касьянова Анастасия Александровна — младший научный сотрудник, аспирант кафедры психиатрии и наркологии, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8467-5368, e-Library SPIN-code: 1814-4315, Scopus Author ID: 57555016600, ResearcherID: KII-5878-2024, e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Сарыкова Анастасия Сергеевна — лаборант-исследователь, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0009-0003-8314-1326, e-mail: anastasia.sarykova@ yandex.com.
Лиманкин Олег Васильевич — доктор медицинских наук, профессор, главный врач, Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение здравоохранения «Психиатрическая больница №1 им. П.П. Кащенко», 188357, Россия, Ленинградская область, Гатчинский район, село Никольское, ул. Меньковская, д. 10, старший научный сотрудник, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0001-6318-7536, e-Library SPIN-code: 5228-1344, Scopus Author ID: 49863908800, e-mail: limankin@mail.ru.
Петрова Наталия Николаевна — доктор медицинских наук, профессор, заведующая кафедрой психиатрии и наркологии, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4096-6208, e-Library SPIN-code: 3341-2372, Scopus Author ID: 57200802997, ResearcherID: AAY-5832-2020, e-mail: petrova_nn@mail.ru.
Information about the authors:
Kasyanova Anastasia Aleksandrovna — Junior researcher, Postgraduate student of the Department of Psychiatry and Narcology, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8467-5368, e-Library SPIN-code: 1814-4315, Scopus Author ID: 57555016600, ResearcherID: KII-5878-2024, e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Sarykova Anastasia Sergeevna — Lab Researcher, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0009-0003-8314-1326, e-mail: anastasia.sarykova@yandex.com
Limankin Oleg Vasilevich — Doctor of Medical Sciences, Professor, the chief physician, St. Petersburg State Budgetary Healthcare Institution "Psychiatric Hospital No. 1 named after P.P. Kashchenko", 10 Menkovskaya Street, Nikolskoye Village, Gatchinsky District, Leningrad Region, 188357, Russia, senior researcher, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0001-6318-7536, e-Library SPIN-code: 5228-1344, Scopus Author ID: 49863908800, e-mail: limankin@mail.ru.
Petrova Nataliia Nikolaevna — Doctor of Medical Sciences, Professor, The Head of Department of Psychiatry and Addiction, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4096-6208, e-Library SPIN-code: 3341-2372, Scopus Author ID: 57200802997, ResearcherID: AAY-5832-2020, e-mail: petrova_nn@mail.ru.
Дата поступления: 12.10.2025
Received: 12.10.2025
Принята к печати: 09.03.2026
Accepted: 09.03.2026
Финансирование: исследование проведено при финансовой поддержке гранта Российского научного фонда № 24-25-00166.
Funding: The study was supported by the Russian Science Foundation grant No. 24-25-00166.
Автор, ответственный за переписку: Касьянова Анастасия Александровна, адрес электронной почты: aa.kasyanova@yandex.ru.
Сorresponding author: Kasyanova Anastasia Aleksandrovna,
e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
The authors declare no conflicts of interest.
Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№02 2026
Сравнительный анализ суицидальности у пациентов с биполярным аффективным и рекуррентным депрессивным расстройствами №02 2026
Номера страниц в выпуске:39-46
Резюме
Цель исследования: провести анализ структуры суицидального риска и его клинических и личностных предикторов в группах пациентов с текущим депрессивным эпизодом (ДЭ) при биполярном аффективном расстройстве (БАР) и рекуррентном депрессивном расстройстве (РДР).
Пациенты и методы: в кросс-секционном исследовании участвовали пациенты с текущим ДЭ при БАР (n=20) и РДР (n=30). Пациенты были обследованы с помощью полуструктурированного диагностического интервью, шкалы Монтгомери — Асберг для оценки депрессии (MADRS), Колумбийской шкалы оценки тяжести суицида (C-SSRS) и Краткого личностного опросника TIPI.
Результаты: пациенты с БАР имели более высокий балл по C-SSRS в подшкалах суицидальных мыслей и суицидальных рисков за всю жизнь и за последний 1 месяц, а также в подшкале суицидального поведения за последний 1 месяц. Пациенты с БАР и РДР не различались по частоте суицидальных попыток, их количеству, частоте несуицидальных самоповреждений (НССП) и наличию семейной истории суицида и НССП. Пациенты с РДР и БАР с наличием истории НССП чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было. При этом семейный анамнез суицидов или НССП не ассоциировался с суицидальными попытками. Возраст дебюта имел значимые отрицательные корреляции с суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь у пациентов с РДР, но не у пациентов с БАР. Количество ДЭ, длительность заболевания и пол значимо не коррелировали с какой-либо подшкалой C-SSRS у пациентов обеих групп. У пациентов с БАР более высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь, тогда как более высокая доброжелательность положительно ассоциировалась с суицидальным риском за всю жизнь.
Заключение: пациенты с текущим ДЭ при БАР демонстрируют более высокий уровень суицидальности по сравнению с РДР. Ключевым предиктором суицидального поведения в обеих группах сравнения является наличие НССП в анамнезе. Стратификация риска должна систематически учитывать нозологически-специфические факторы: ранний возраст дебюта при РДР и специфические личностные особенности при БАР.
Ключевые слова: суицидальные мысли, суицидальная попытка, депрессивный эпизод, биполярное аффективное расстройство, рекуррентное депрессивное расстройство.
Для цитирования: Касьянова А.А., Сарыкова А.С., Лиманкин О.В., Петрова Н.Н. Сравнительный анализ суицидальности у пациентов с биполярным аффективным и рекуррентным депрессивным расстройствами. Психиатрия и психофармакотерапия. 2026; 2: 39–46. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-2-39-46
Цель исследования: провести анализ структуры суицидального риска и его клинических и личностных предикторов в группах пациентов с текущим депрессивным эпизодом (ДЭ) при биполярном аффективном расстройстве (БАР) и рекуррентном депрессивном расстройстве (РДР).
Пациенты и методы: в кросс-секционном исследовании участвовали пациенты с текущим ДЭ при БАР (n=20) и РДР (n=30). Пациенты были обследованы с помощью полуструктурированного диагностического интервью, шкалы Монтгомери — Асберг для оценки депрессии (MADRS), Колумбийской шкалы оценки тяжести суицида (C-SSRS) и Краткого личностного опросника TIPI.
Результаты: пациенты с БАР имели более высокий балл по C-SSRS в подшкалах суицидальных мыслей и суицидальных рисков за всю жизнь и за последний 1 месяц, а также в подшкале суицидального поведения за последний 1 месяц. Пациенты с БАР и РДР не различались по частоте суицидальных попыток, их количеству, частоте несуицидальных самоповреждений (НССП) и наличию семейной истории суицида и НССП. Пациенты с РДР и БАР с наличием истории НССП чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было. При этом семейный анамнез суицидов или НССП не ассоциировался с суицидальными попытками. Возраст дебюта имел значимые отрицательные корреляции с суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь у пациентов с РДР, но не у пациентов с БАР. Количество ДЭ, длительность заболевания и пол значимо не коррелировали с какой-либо подшкалой C-SSRS у пациентов обеих групп. У пациентов с БАР более высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь, тогда как более высокая доброжелательность положительно ассоциировалась с суицидальным риском за всю жизнь.
Заключение: пациенты с текущим ДЭ при БАР демонстрируют более высокий уровень суицидальности по сравнению с РДР. Ключевым предиктором суицидального поведения в обеих группах сравнения является наличие НССП в анамнезе. Стратификация риска должна систематически учитывать нозологически-специфические факторы: ранний возраст дебюта при РДР и специфические личностные особенности при БАР.
Ключевые слова: суицидальные мысли, суицидальная попытка, депрессивный эпизод, биполярное аффективное расстройство, рекуррентное депрессивное расстройство.
Для цитирования: Касьянова А.А., Сарыкова А.С., Лиманкин О.В., Петрова Н.Н. Сравнительный анализ суицидальности у пациентов с биполярным аффективным и рекуррентным депрессивным расстройствами. Психиатрия и психофармакотерапия. 2026; 2: 39–46. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-2-39-46
Comparative analysis of suicidality in patients with bipolar disorder and major depressive disorder
Kasyanova А.А.1, Sarykova А.S.1, Limankin О.V.1,2, Petrova N.N.11 Saint-Petersburg University, Saint Petersburg, Russia
2 P.P. Kashchenko Saint Petersburg Psychiatric Hospital No. 1, Saint Petersburg, Russia
Abstract
The aim of the study was to analyze the structure of suicide risk and its clinical and personality predictors in groups of patients with a current depressive episode (DE) in bipolar disorder (BD) and major depressive disorder (MDD).
Patients and methods: the cross-sectional study involved patients with current DE with BD (n=20) and MDD (n=30). The patients were examined using a semi-structured diagnostic interview, the Montgomery — Asberg Depression Rating Scale (MADRS), the Columbia-Suicide Severity Rating Scale (C-SSRS), and the Ten-Item Personality Inventory (TIPI).
Results: patients with BD had higher C-SSRS scores in the subscales of suicidal thoughts and suicide risks over their entire life and over the last 1 month, as well as in the subscale of suicidal behavior over the last 1 month. Patients with BD and MDD did not differ in the frequency of suicide attempts, their number, the frequency of nonsuicidal self-injury (NSSI) and the presence of a family history of suicide and NSSI. Patients with MDD and BD with a history of NSSI were more likely to report suicide attempts compared to those without them. At the same time, a family history of suicide or NSSI was not associated with suicidal attempts. The age of onset had significant negative correlations with suicidal thoughts, behavior, and lifelong risks in patients with MDD, but not in patients with BD. The number of DE, duration of the disease, and gender did not significantly correlate with any C-SSRS subscale in patients of both groups. In patients with BD, a higher openness to experience negatively correlated with the severity of suicidal thoughts and the level of suicide risk over a lifetime, while higher benevolence was positively associated with suicide risk over a lifetime.
Conclusion: patients with current DE in BD demonstrate a higher level of suicidality compared to MDD. A key predictor of suicidal behavior in both comparison groups is the presence of NSSI in the anamnesis. Risk stratification should systematically take into account nosologically specific factors: the early age of onset in MDD and specific personality traits in BD.
Keywords: suicidal thoughts, suicide attempt, depressive episode, bipolar disorder, major depressive disorder.
For citation: Kasyanova А.А., Sarykova А.S., Limankin О.V., Petrova N.N. Comparative analysis of suicidality in patients with bipolar disorder and major depressive disorder. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 2: 39–46. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-2-39-46
Введение
Биполярное аффективное расстройство (БАР) и рекуррентное депрессивное расстройство (РДР) входят в число наиболее распространенных психических расстройств, для которых в последние десятилетия отмечаются рост заболеваемости и уровня, связанной с ними, инвалидизации [1]. Эти расстройства ассоциируются с выраженным снижением качества жизни, трудового и социального функционирования пациентов [2], а также с повышенной смертностью, включая как соматические причины, так и суицидальное поведение [3, 4]. Недавние систематические обзоры и метаанализы показали, что распространенность суицидальных попыток в течение жизни у пациентов с БАР составляет 33,9% [5], а при РДР — около 31% [6]. При этом, согласно результатам другого метаанализа Arnone D. et al. (2024), вероятность смерти в результате суицида примерно в 8,6 раза выше при БАР и ДЭ/РДР, чем в общей популяции [7].
При БАР суицидальные попытки в большей степени связаны с депрессивными или смешанными эпизодами, чем с гипоманиакальными и маниакальными [8]. Анализ данных в рамках систематического обзора не позволил установить существенных различий в силе ассоциации с суицидальным поведением между смешанными и депрессивными эпизодами [9]. В ряде исследований сообщается о различиях, указывающих на более высокую распространенность суицидальных мыслей и попыток при депрессивном эпизоде (ДЭ) при БАР по сравнению с РДР [10, 11]. Другие же работы не выявили значимых различий в вероятности суицидальных мыслей или поведения между пациентами с ДЭ в рамках РДР и БАР [12].
Несмотря на накопленные данные о высоком суицидальном риске при БАР и РДР, структура этого риска в рамках ДЭ остается недостаточно изученной [13, 14]. Большинство исследований фокусируется преимущественно на анализе суицидальных попыток и завершенных суицидов, оставляя без внимания более широкий континуум суицидальных мыслей и поведения [15]. Суицидальность представляет собой сложную многокомпонентную систему, включающую не только попытки, но и суицидальные мысли, планирование, намерения и различные формы подготовительного поведения [16]. Недостаточное понимание того, как эти компоненты взаимосвязаны и прогрессируют у пациентов с текущим ДЭ при БАР и РДР, ограничивает возможности ранней диагностики и профилактики суицидального поведения. Другой критически важной, но недостаточно изученной областью является выявление специфических предикторов суицидального риска для каждого из этих расстройств. Хотя общие факторы риска, такие как тяжесть ДЭ, история суицидальных попыток или сопутствующие психические расстройства, документированы в достаточном объеме, специфические клинические и личностные предикторы для ДЭ при БАР и РДР изучены недостаточно [14, 17]. Выявление факторов риска и предикторов суицидального поведения имеет принципиальное значение для разработки эффективных стратегий профилактики.
В этой связи цель настоящего исследования заключается в проведении комплексного сравнительного анализа структуры суицидального риска и его клинических и личностных предикторов в группах пациентов с текущим ДЭ при БАР и РДР.
Пациенты и методы
Настоящее исследование имело кросс-секционный дизайн. Набор участников проходил в 2024-2025 годах. В исследовании принимали участие пациенты СПб ГБУЗ «Больница им. П.П. Кащенко». В исследовании участвовали только лица, подписавшие информированное согласие на участие в исследовании и информированное добровольное согласие на забор, исследование и хранение образцов биологического материала. Исследование одобрено Этическим комитетом Санкт-Петербургского государственного университета от 13.03.2024 Протокол № 115-02-3, продление от 14.04.2025 Протокол № 115-02-4.
Критериями включения в группу пациентов были наличие текущего ДЭ при БАР и РДР в соответствии с Международной классификацией болезней 10-го пересмотра (МКБ-10); европейское происхождение; возраст от 18 до 45 лет; индекс массы тела от 18 до 30 кг/м²; наличие как минимум одного депрессивного эпизода в анамнезе. Критериями невключения было наличие сопутствующего психического расстройства, соответствующего критериям МКБ-10 в рубриках F00-09 и F20-29; эпизоды судорог в анамнезе; тяжелые соматические заболевания в стадии декомпенсации. Всем участникам были проведены верификация диагноза по Международному полуструктурированному интервью MINI (Mini-international neuropsychiatric interview Russian Version Translation 7.0.0. для DSM-5), интервью с помощью клинической карты и психометрическая оценка с использованием Шкалы Монтгомери — Асберг для оценки депрессии (Montgomery — Asberg Depression Rating Scale, MADRS), Колумбийской шкалы оценки тяжести суицида (Columbia-Suicide Severity Rating Scale, C-SSRS) и Краткого личностного опросника TIPI. Пороговые значения для клинически значимой депрессии по шкале MADRS: легкая степень депрессии (7-19 баллов), умеренная степень депрессии (20-34 балла), тяжелая степень депрессии (≥35 баллов) [18]. В опроснике TIPI используются такие подшкалы как экстраверсия, дружелюбие, добросовестность, эмоциональная стабильность и открытость [19]. Шкала C-SSRS оценивает суицидальные мысли, попытки и риск за последний месяц и в течение жизни [20].
Всего в исследование было включено 50 пациентов с текущим ДЭ в рамках расстройств настроения, 56% (n=28) из которых были женщинами. Средний возраст составил 29,8 (9,7) года, медианный — 27 (23-35) лет. Из всех пациентов 40% (n=20) имели диагноз БАР, а 60% (n=30) — РДР.
Статистический анализ данных проводился на языке программирования R (версия 4.0.2) в RStudio. В качестве мер центральной тенденции использовались арифметическая средняя и стандартное отклонение — М (σ), а также медиана и межквартильный размах — Md (IQR). Категориальные переменные описывались процентными долями с приведением абсолютных чисел — % (n). В связи с тем, что распределение количественных переменных C-SSRS по критерию Колмогорова-Смирнова отличалось от нормального (p-value < 0,05), далее в анализе применялись непараметрические статистические критерии. Для анализа количественных переменных использовался критерий Манна-Уитни. Для анализа категориальных переменных использовался двусторонний точный критерий Фишера. Корреляционный анализ проводился с помощью критерия Спирмена, сила связи оценивалась по классификации Чеддока. В качестве критического уровня значимости (p-value), при котором отвергалась нулевая гипотеза, было выбрано значение — 0,05.
Результаты
В течение жизни 28% (n=14) пациентов с РДР и БАР совершили как минимум одну суицидальную попытку. При этом максимальное количество попыток у одного человека — 4. У 42% (n=21) пациентов имелись несуицидальные самоповреждения (НССП) в течение жизни. Семейный анамнез суицидов или НССП среди родственников 1-й и 2-й линии родства отмечался на основе самоотчета у 12% (n=6) пациентов. Пациенты с РДР и БАР с наличием истории НССП чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было (40,0% против 13,8%; ОШ = 5,47, 95% ДИ 1,24-29,40; p-value = 0,012). При этом семейный анамнез суицидов или НССП не ассоциировался с суицидальными попытками (27,3% против 9,1%; ОШ = 2,92, 95% ДИ 0,34-25,22; p = 0,331).
В таблице 1 представлено сравнение пациентов с БАР и РДР по демографическим и клиническим характеристикам, в том числе по суицидальным рискам. Группы пациентов с БАР и РДР не различались по полу и возрасту, длительности заболевания, а также выраженности депрессии, оцененной по общему баллу MADRS. Тем не менее пациенты с БАР имели значимо более ранний дебют и большее количество ДЭ. Кроме того, несмотря на отсутствие значимых различий в частоте суицидальных попыток, их количестве, а также в частоте НССП и наличии отягощенного семейного анамнеза, пациенты с БАР имели более высокий балл по C-SSRS в подшкалах суицидальных мыслей и суицидальных рисков как за всю жизнь, так и за последний 1 месяц. При этом значимых различий в подшкале суицидального поведения в течение жизни выявлено не было, но суицидальное поведение за последний 1 месяц имело значимые различия. При анализе мужчин и женщин внутри групп пациентов с БАР и РДР не было выявлено значимых различий по какой-либо из подшкал C-SSRS (p-value > 0,05).
Анализ клинических переменных течения БАР и РДР представлен в таблице 2. Возраст дебюта имел значимые отрицательные корреляции с суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь у пациентов с РДР, но не у пациентов с БАР. Такие клинические переменные, как количество ДЭ и длительность заболевания, значимо не коррелировали с какой-либо подшкалой C-SSRS у пациентов обеих групп.
Как показано в таблице 3, у пациентов с БАР выявлены статистически значимые ассоциации между личностными характеристиками и особенностями суицидальности: более высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь, тогда как более высокая доброжелательность положительно ассоциировалась с суицидальным риском за всю жизнь. При этом у пациентов с РДР значимых корреляций между личностными характеристиками и суицидальностью не выявлено.
Обсуждение
Согласно результатам нашего исследования, пациенты с текущим ДЭ при БАР, по сравнению с пациентами с РДР, имели более выраженные суицидальные мысли и суицидальные риски в течение всей жизни и за последний 1 месяц, а также более выраженное суицидальное поведение за последний 1 месяц. Ряд исследований демонстрирует схожий результат о том, что пациенты с БАР чаще совершают попытки суицида или имеют больший суицидальный риск по сравнению с пациентами с РДР [21-25]. Другие же работы не выявляют значимых различий между этими нозологиями [7, 26]. Такая противоречивость данных может быть связана с различиями в дизайне исследований, неоднородностью критериев включения пациентов, неравномерным распределением пациентов по тяжести депрессии при БАР и РДР в различных исследованиях.
Обнаруженные нами результаты также согласуются со сведениями о более высоком суицидальном риске при БАР в сравнении с РДР. Данная закономерность наблюдается как для тяжелых ДЭ при РДР, требующих стационарного лечения, так и для эпизодов умеренной степени тяжести в амбулаторной практике [23, 27, 28]. Согласно результатам многомерного логистического регрессионного анализа, наличие суицидальных попыток в анамнезе у пациентов с текущим ДЭ достоверно ассоциировалось с диагнозом БАР и выступало предиктором именно этого расстройства, а не ДЭ в рамках РДР [29]. Согласно исследованию L. Chen и соавт., пациенты с БАР, которым ошибочно было диагностировано РДР, демонстрировали более высокую частоту суицидальных попыток и большее количество ДЭ, сопровождавшихся суицидальными мыслями, по сравнению с пациентами с верно диагностированным РДР [30].
При этом в нашем исследовании не было выявлено различий между БАР и РДР относительно частоты и количества суицидальных попыток, распространенности НССП или семейной истории суицидов или НССП. Это связано с тем, что Шкала C-SSRS дает более комплексную оценку суицидального риска по той причине, что, помимо регистрации наличия суицидальных мыслей и попыток, позволяет количественно оценить интенсивность мыслей (включая намерения, планирование, частоту, продолжительность и контролируемость мыслей), а также характеристики поведения (влияние сдерживающих факторов, прерванные и самостоятельно остановленные попытки, подготовительные действия). Таким образом, данный инструмент обеспечивает многомерную оценку суицидального риска, выходящую за рамки констатации факта суицидальных мыслей или попыток.
Наши результаты показывают, что в общей выборке без разделения по диагнозу расстройства настроения пациенты с НССП в анамнезе чаще сообщали о суицидальных попытках по сравнению с теми, у кого их не было. Это полностью согласуется с предположением, что наличие НССП в анамнезе является одним из самых сильных и надежных предикторов последующего суицидального поведения [31]. Метаанализ 2022 года показал, что НССП примерно в 10 раз чаще предшествует первой суицидальной попытке, чем наоборот [31]. Также выявлено, что увеличение частоты и разнообразия используемых методов НССП ассоциировано с повышением вероятности совершения суицидальной попытки [32].
Семейная история суицида традиционно считается фактором риска — например, потомки родителей, которые пытались покончить с собой, имеют почти в пять раз более высокие шансы совершить попытку сами [33]. Результаты систематического обзора Calderaro M. 2022 демонстрируют, что смерть родителя от суицида и/или попытка суицида связаны с повышенным риском суицидального поведения у потомков, причем вклад обусловлен как генетическими, так и средовыми факторами [34]. Тем не менее данные о том, насколько сильно семейный анамнез трансформируется в индивидуальный риск попытки, противоречивы. Примечательно, что в нашем исследовании не выявлено связи между семейной историей суицида или НССП и суицидальными попытками у пациентов с БАР и РДР. Некоторые исследования разделяют этот взгляд. Так, японский обзор медицинских карт почти 470 суицидентов показал, что хотя у 15% была семейная история попыток, эти пациенты не отличались значимо по количеству попыток или общей тяжести суицидальных намерений от тех, у кого такой истории не было [35]. Единственными отличительными особенностями было то, что суициденты с отягощенным семейным анамнезом чаще называли семейные конфликты мотивом суицида и имели более высокие показатели НССП [35]. Аналогично, в турецкой выборке пациентов с БАР сообщалось, что семейная история БАР (но не депрессии или суицида) была связана с суицидальными попытками, что противоречит более ранним данным, представлявшим семейную историю суицида как четкий фактор риска [36]. В итоге наличие отягощенного семейного анамнеза по суициду может повышать риск посредством генетической или средовой передачи импульсивности или расстройств настроения [35], но это не детерминированный предиктор – многие суициденты не имеют такого анамнеза, и не все лица с семейной историей совершат попытку. Это может быть объяснением отсутствия прямой корреляции семейной истории суицидов или НССП с суицидальным риском в нашей выборке.
Наши результаты указывают на отсутствие гендерных различий в интенсивности мыслей, поведения и риска суицида как за последний 1 месяц, так и в течение жизни по шкале C-SSRS у пациентов с ДЭ при БАР и РДР. Эта находка частично согласуется с результатом систематического обзора и метаанализа исследований, в которых изучались гендерные различия в суицидальных мыслях, попытках и смертельных исходах вследствие совершения суицида у пациентов с БАР [37]. Выявлено, что суицидальные мысли встречаются с сопоставимой частотой у мужчин и женщин с БАР, даже несмотря на то, что модели суицидальных актов различаются [37]. Среди пациентов с БАР женщины чаще совершали суицидальные попытки, в то время как у мужчин были выше показатели суицида со смертельным исходом [37]. В целом современные данные подчеркивают, что профилактика суицида при расстройствах настроения должна быть нацелена на оба пола, с, возможно, дополнительным вниманием к ограничению доступа к средствам совершения суицида для мужчин и к раннему вмешательству у женщин [37]. Отсутствие половых и гендерных различий в суицидальных мыслях предполагает, что инструменты клинической оценки и вмешательства применимы одинаково к мужчинам и женщинам с БАР или РДР.
В нашей выборке более ранний дебют ассоциировался с более интенсивными суицидальными мыслями, поведением и рисками за всю жизнь при РДР, но не при БАР. Действительно, несколько исследований подтверждают связь между РДР с ранним дебютом и более высокой суицидальностью. В отличие от наших результатов, в исследовании Ye et al. был зафиксирован больший возраст дебюта расстройства у пациентов с ДЭ/РДР с суицидальными попытками в анамнезе по сравнению с лицами без таковых; кроме того, они также имели большую длительность заболевания [38]. Другое исследование потомков пациентов с расстройствами настроения показало, что родительский анамнез расстройства настроения с ранним дебютом в сочетании с импульсивной агрессией у ребенка обусловливает особенно высокий риск суицидальных попыток с ранним дебютом у потомства [33]. Holma KM et al. отметили в своей когорте, что возраст младше 40 лет был связан с более высоким риском попытки суицида в течение периода наблюдения [11]. Все это предполагает, что чем раньше в жизни возникает РДР, тем выше накопленный риск суицидальности, возможно, из-за более длительного воздействия болезни и пробелов в лечении в годы становления.
При БАР связь между возрастом дебюта расстройства и суицидальностью менее однозначна. В некоторых исследованиях демонстрируется, что более ранний дебют аффективных эпизодов может повышать суицидальный риск [39]. Однако, когда учтены другие факторы риска, возраст дебюта может не быть независимым драйвером риска при БАР. Возможно, что при БАР время, проведенное в депрессивных или смешанных эпизодах, психотические симптомы, коморбидные тревожные расстройства и употребление ПАВ, импульсивность во время перепадов настроения затмевают эффекты возраста дебюта [11, 39]. Наши данные об отсутствии значимой корреляции между возрастом дебюта расстройства и суицидальностью при БАР могут отражать эту сложность — любой эффект возраста дебюта может опосредоваться развитием более хронического, коморбидного течения болезни, что само по себе увеличивает риск. Полученные данные свидетельствуют о нозологической специфичности влияния возраста дебюта на суицидальный риск. В то время как при РДР ранний дебют заболевания является значимым предиктором, при БАР ведущую роль в оценке риска играет тяжесть текущего ДЭ, а не возраст дебюта.
Согласно другим результатам нашего исследования, длительность заболевания и количество ДЭ в течение жизни не показали устойчивых связей с параметрами суицидальности в обеих группах. Данный результат в целом согласуется с обзорной литературой: риск чаще определяется характеристиками текущего ДЭ, а не количеством эпизодов в анамнезе [40]. Метаанализ распространенности суицидальных попыток у пациентов с БАР и сопутствующих факторов не выделил длительность заболевания или количество эпизодов как значимые предикторы попыток суицида [5]. С другой стороны, в некоторых клинических наблюдениях предполагается, что более хроническое и рецидивирующее течение может увеличивать суицидальное поведение. Одно исследование из Турции сообщило, что у пациентов с БАР риск суицидальной попытки возрастал с увеличением продолжительности заболевания и с большим общим количеством эпизодов, особенно депрессивных [36]. Однако при длительном наблюдении в одном из исследований было установлено, что при контроле текущей тяжести ДЭ и других факторов большее число попыток суицида при БАР объяснялось бóльшим временем, проведенным в депрессивных или смешанных эпизодах, а не количеством ДЭ [11].
Ряд исследований РДР демонстрирует положительную связь между высоким уровнем открытости опыту и выраженностью суицидальных мыслей [41, 42]. Предполагается, что данная черта, ассоциированная со склонностью к нестандартному мышлению, может способствовать разработке развернутых суицидальных концепций, включая идеи о смерти [41, 42]. Среди подростков более высокие уровни открытости опыту и доброжелательности были связаны с суицидальным поведением и НССП [43]. В исследовании на общей популяции обнаружены отрицательные корреляции открытости опыту с суицидальными мыслями [44]. Однако в нашем исследовании у пациентов с БАР высокая открытость опыту отрицательно коррелировала с выраженностью суицидальных мыслей и уровнем суицидального риска за всю жизнь и оказалась протективным фактором. Это позволяет предположить, что при БАР креативность, любознательность и когнитивная гибкость, ассоциированные с этой чертой, могут способствовать поиску альтернативных стратегий совладания и снижать суицидальный риск.
Результаты крупного исследования свидетельствуют, что низкая доброжелательность коррелирует с более высоким риском суицида на популяционном уровне [45], а также более выраженными суицидальными мыслями в когорте иранских военнослужащих [46]. Низкий уровень доброжелательности потенциально опосредует повышенный суицидальный риск через механизм социальной дезадаптации: сниженная способность к кооперации и эмпатии затрудняет формирование поддерживающих социальных связей, способствуя одиночеству и суицидальности [45]. Обнаруженная в нашем исследовании положительная ассоциация между доброжелательностью и суицидальным риском при БАР противоречит данным большинства исследований. Потенциальным объяснением служит гипотеза о том, что чрезмерная уступчивость и подавление собственных потребностей способствуют формированию чувства обременительности, что, в свою очередь, ведет к пассивным суицидальным мыслям и снижению вероятности обращения за помощью. Однако данный результат мог быть случайной или специфичной для выборки находкой, в связи с чем требует репликации в исследованиях с большими выборками, напрямую изучающих роль доброжелательности и других личностных черт в суицидальном риске при БАР.
В целом личностные черты, например высокий нейротизм или низкая добросовестность, часто оказывают на суицидальный риск не прямое, а косвенное влияние, утяжеляя течение ДЭ [47, 48]. Так, в недавнем исследовании, в котором напрямую сравнивалась роль личностных черт при БАР и ДЭ/РДР, нейротизм повышал текущий суицидальный риск у пациентов с ДЭ/РДР напрямую и опосредованно через тяжесть депрессии, в то время как при БАР его влияние полностью медиировалось выраженностью депрессивной симптоматики [47]. В условиях острого ДЭ влияние текущей симптоматики на суицидальный риск может превосходить вклад стабильных личностных черт [48]. Это подчеркивает важность интеграции оценки личности в клиническую практику для выявления пациентов с устойчивыми факторами уязвимости и разработки персонализированных вмешательств, направленных на сильные стороны.
Ограничения
К сильным сторонам исследования относятся стандартизированная клиническая оценка с использованием валидированных шкал (MADRS, C-SSRS), а также анализ с учетом ненормального распределения данных. Ограничениями нашего исследования являются небольшой размер выборки и кросс-секционный дизайн. В ряде цитируемых работ выборки специфичны, что ограничивает переносимость выводов. В исследованиях, посвященных анализу личностных черт, нередко наблюдается высокая гетерогенность результатов, для открытости опыту и доброжелательности метааналитические оценки менее устойчивы. Учет множественных сравнений минимизировал риск ошибок I рода, однако указанные ограничения не позволяют экстраполировать выводы на более широкие популяции и устанавливать причинно-следственные связи. Вышеописанные ограничения учитывались при интерпретации и подчеркивают необходимость репликации наших результатов в независимых когортах.
Заключение
Таким образом, проведенное исследование выявило значимые нозологические различия в структуре суицидального риска. Пациенты с текущим ДЭ при БАР демонстрируют более высокий уровень суицидальности по сравнению с пациентами с РДР, что свидетельствует об особой уязвимости этой группы. Результаты исследования подчеркивают, что эффективная оценка суицидального риска при расстройствах настроения должна выходить за рамки нозологического диагноза. Стратификация риска должна систематически включать историю НССП как мощного предиктора последующих попыток, а также учитывать нозологически-специфические факторы: ранний возраст дебюта при РДР и специфические личностные особенности при БАР. Важно отметить, что такие традиционно рассматриваемые факторы, как отягощенный семейный анамнез по НССП и суициду, пол пациента и общая длительность заболевания, не показали устойчивой связи с суицидальными исходами. Рассмотрение личностных черт в качестве модификаторов риска позволяет наметить пути для более персонализированного подхода к снижению суицидальности при РДР и БАР, направленного на индивидуальный профиль уязвимости пациента.
Информация об авторах:
Касьянова Анастасия Александровна — младший научный сотрудник, аспирант кафедры психиатрии и наркологии, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8467-5368, e-Library SPIN-code: 1814-4315, Scopus Author ID: 57555016600, ResearcherID: KII-5878-2024, e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Сарыкова Анастасия Сергеевна — лаборант-исследователь, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0009-0003-8314-1326, e-mail: anastasia.sarykova@ yandex.com.
Лиманкин Олег Васильевич — доктор медицинских наук, профессор, главный врач, Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение здравоохранения «Психиатрическая больница №1 им. П.П. Кащенко», 188357, Россия, Ленинградская область, Гатчинский район, село Никольское, ул. Меньковская, д. 10, старший научный сотрудник, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0001-6318-7536, e-Library SPIN-code: 5228-1344, Scopus Author ID: 49863908800, e-mail: limankin@mail.ru.
Петрова Наталия Николаевна — доктор медицинских наук, профессор, заведующая кафедрой психиатрии и наркологии, Медицинский институт, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Россия, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7-9, ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4096-6208, e-Library SPIN-code: 3341-2372, Scopus Author ID: 57200802997, ResearcherID: AAY-5832-2020, e-mail: petrova_nn@mail.ru.
Information about the authors:
Kasyanova Anastasia Aleksandrovna — Junior researcher, Postgraduate student of the Department of Psychiatry and Narcology, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8467-5368, e-Library SPIN-code: 1814-4315, Scopus Author ID: 57555016600, ResearcherID: KII-5878-2024, e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Sarykova Anastasia Sergeevna — Lab Researcher, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0009-0003-8314-1326, e-mail: anastasia.sarykova@yandex.com
Limankin Oleg Vasilevich — Doctor of Medical Sciences, Professor, the chief physician, St. Petersburg State Budgetary Healthcare Institution "Psychiatric Hospital No. 1 named after P.P. Kashchenko", 10 Menkovskaya Street, Nikolskoye Village, Gatchinsky District, Leningrad Region, 188357, Russia, senior researcher, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0001-6318-7536, e-Library SPIN-code: 5228-1344, Scopus Author ID: 49863908800, e-mail: limankin@mail.ru.
Petrova Nataliia Nikolaevna — Doctor of Medical Sciences, Professor, The Head of Department of Psychiatry and Addiction, Medical Institute, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education "Saint-Petersburg State University", 7/9 Universitetskaya Embankment, Saint Petersburg, 199034, Russia, ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4096-6208, e-Library SPIN-code: 3341-2372, Scopus Author ID: 57200802997, ResearcherID: AAY-5832-2020, e-mail: petrova_nn@mail.ru.
Дата поступления: 12.10.2025
Received: 12.10.2025
Принята к печати: 09.03.2026
Accepted: 09.03.2026
Финансирование: исследование проведено при финансовой поддержке гранта Российского научного фонда № 24-25-00166.
Funding: The study was supported by the Russian Science Foundation grant No. 24-25-00166.
Автор, ответственный за переписку: Касьянова Анастасия Александровна, адрес электронной почты: aa.kasyanova@yandex.ru.
Сorresponding author: Kasyanova Anastasia Aleksandrovna,
e-mail: aa.kasyanova@yandex.ru.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
The authors declare no conflicts of interest.
Список исп. литературыСкрыть список1. GBD 2019 Mental Disorders Collaborators. Global, regional, and national burden of 12 mental disorders in 204 countries and territories, 1990-2019: a systematic analysis for the Global Burden of Disease Study 2019. Lancet Psychiatry. 2022; 9(2):137-150. doi:10.1016/S2215-0366(21)00395-3
2. IsHak WW, Mirocha J, Dang J, et al. Quality of Life and Functioning Impairments Across Psychiatric Disorders in Adults Presenting for Outpatient Psychiatric Evaluation and Treatment. Psychiatr Res Clin Pract. 2024; 6(3):68-77. doi:10.1176/appi.prcp.20230064
3. Bitter I, Szekeres G, Cai Q, et al. Mortality in patients with major depressive disorder: A nationwide population-based cohort study with 11-year follow-up. Eur Psychiatry. 2024; 67(1):e63. doi:10.1192/j.eurpsy.2024.1771
4. Biazus TB, Beraldi GH, Tokeshi L, et al. All-cause and cause-specific mortality among people with bipolar disorder: a large-scale systematic review and meta-analysis. Mol Psychiatry. 2023; 28(6):2508-2524. doi:10.1038/s41380-023-02109-9
5. Dong M, Lu L, Zhang L, Zhang Q, Ungvari GS, Ng CH, Yuan Z, Xiang Y, Wang G, Xiang YT. Prevalence of suicide attempts in bipolar disorder: a systematic review and meta-analysis of observational studies. Epidemiol Psychiatr Sci. 2019; 29:e63. doi:10.1017/S2045796019000593
6. Dong M, Zeng LN, Lu L, et al. Prevalence of suicide attempt in individuals with major depressive disorder: a meta-analysis of observational surveys. Psychol Med. 2019; 49:1691–1704. doi:10.1017/S0033291718002301
7. Arnone D, Karmegam SR, Östlundh L, et al. Risk of suicidal behavior in patients with major depression and bipolar disorder: a systematic review and meta-analysis of registry-based studies. Neurosci Biobehav Rev. 2024; 159:105594. doi:10.1016/j.neubiorev.2024.105594
8. Miller JN, Black DW. Bipolar Disorder and Suicide: a Review. Curr Psychiatry Rep. 2020; 22(2):6. doi:10.1007/s11920-020-1130-0
9. Lage RR, Santana CMT, Nardi AE, Cheniaux E. Mixed states and suicidal behavior: a systematic review. Trends Psychiatry Psychother. 2019; 41(2):191-200. doi:10.1590/2237-6089-2018-0042
10. Weinstock LM, Strong D, Uebelacker LA, Miller IW. Differential endorsement of suicidal ideation and attempt in bipolar versus unipolar depression: a testlet response theory analysis. J Affect Disord. 2016; 200:67-73. doi:10.1016/j.jad.2016.04.034
11. Holma KM, Haukka J, Suominen K, et al. Differences in incidence of suicide attempts between bipolar I and II disorders and major depressive disorder. Bipolar Disord. 2014; 16(6):652-661. doi:10.1111/bdi.12195
12. Sanches M, Nguyen LK, Chung TH, et al. Anxiety symptoms and suicidal thoughts and behaviors among patients with mood disorders. J Affect Disord. 2022 Jun 15;307:171-177. doi:10.1016/j.jad.2022.03.046
13. Dome P, Rihmer Z, Gonda X. Suicide Risk in Bipolar Disorder: A Brief Review. Medicina (Kaunas). 2019; 55(8):403. doi:10.3390/medicina55080403
14. Orsolini L, Latini R, Pompili M, et al. Understanding the Complex of Suicide in Depression: from Research to Clinics. Psychiatry Investig. 2020; 17(3):207-221. doi:10.30773/pi.2019.0171
15. Bostwick JM, Pabbati C, Geske JR, McKean AJ. Suicide Attempt as a Risk Factor for Completed Suicide: Even More Lethal Than We Knew. Am J Psychiatry. 2016; 173(11):1094-1100. doi:10.1176/appi.ajp.2016.15070854
16. Klonsky ED, Saffer BY, Bryan CJ. Ideation-to-action theories of suicide: a conceptual and empirical update. Curr Opin Psychol. 2018 Aug;22:38-43. doi:10.1016/j.copsyc.2017.07.020.
17. Riera-Serra P, Navarra-Ventura G, Castro A, et al. Clinical predictors of suicidal ideation, suicide attempts and suicide death in depressive disorder: a systematic review and meta-analysis. Eur Arch Psychiatry Clin Neurosci. 2024; 274(7):1543-1563. doi:10.1007/s00406-023-01716-5
18. Montgomery SA, Åsberg M. A New Depression Scale Designed to be Sensitive to Change. Br J Psychiatry. 1979;134(4):382-389. doi: 10.1192/bjp.134.4.382
19. Сергеева А.С., Кириллов Б.А., Джумагулова А.Ф. Перевод и адаптация краткого пятифакторного опросника личности (TIPI-RU): оценка конвергентной валидности, внутренней согласованности и тест-ретестовой надежности. Экспериментальная психология. 2016;9(3):138–154. doi:10.17759/exppsy.2016090311
20. Posner K, Brown GK, Stanley B, et al. The Columbia-Suicide Severity Rating Scale: initial validity and internal consistency findings from three multisite studies with adolescents and adults. Am J Psychiatry. 2011; 168(12):1266-1277. doi:10.1176/appi.ajp.2011.10111704
21. Rihmer Z, Kiss K. Bipolar disorders and suicidal behaviour. Bipolar Disord. 2002;4 Suppl 1:21-25. doi:10.1034/j.1399-5618.4.s1.3.x
22. Wozniak J, Spencer T, Biederman J, Kwon A, Monuteaux M, Rettew J, et al. The clinical characteristics of unipolar vs. bipolar major depression in ADHD youth. J Affect Disord. 2004;82(Suppl 1):S59–69. doi:10.1016/j.jad.2004.05.013
23. Baldessarini RJ, Tondo L, Pinna M, Nuñez N, Vázquez GH. Suicidal risk factors in major affective disorders. Br J Psychiatry. 2019; 215(4):621-626. doi:10.1192/bjp.2019.167
24. Cui L, Yang Y, Cui W, et al. Comparative analysis of clinical features and concomitant features in adolescents with unipolar and bipolar depression. China J Health Psychol. 2022;30:815–819. doi:10.13342/j.cnki.cjhp.2022.06.004
25. Yang R, Zhao Y, Tan Z, et al. Differentiation between bipolar disorder and major depressive disorder in adolescents: from clinical to biological biomarkers. Front Hum Neurosci. 2023; 17:1192544. doi:10.3389/fnhum.2023.1192544
26. Diler RS, Goldstein TR, Hafeman D, et al. Distinguishing bipolar depression from unipolar depression in youth: preliminary findings. J Child Adolesc Psychopharmacol. 2017;27:310–319. doi:10.1089/cap.2016.0154
27. Bachmann S. Epidemiology of suicide and the psychiatric perspective. Int J Environ Res Public Health. 2018;15(7):E1425–E1447. doi:10.3390/ijerph15071425
28. Baldessarini RJ, Vázquez GH, Tondo L. Bipolar depression: a major unsolved challenge. Int J Bipolar Disord. 2020; 8(1):1. doi:10.1186/s40345-019-0160-1
29. Inoue T, Inagaki Y, Kimura T, Shirakawa O. Prevalence and predictors of bipolar disorders in patients with a major depressive episode: the Japanese epidemiological trial with latest measure of bipolar disorder (JET-LMBP). J Affect Disord. 2015;174:535–541. doi:10.1016/j.jad.2014.12.023
30. Chen L, Xu YY, Lin JY, et al. The prevalence and clinical correlates of suicide attempts in patients with bipolar disorder misdiagnosed with major depressive disorder: Results from a national survey in China. Asian J Psychiatr. 2024; 93:103958. doi:10.1016/j.ajp.2024.103958
31. Ye Z, Xiong F, Li W. A meta-analysis of co-occurrence of non-suicidal self-injury and suicide attempt: Implications for clinical intervention and future diagnosis. Front Psychiatry. 2022; 13:976217. doi:10.3389/fpsyt.2022.976217
32. Victor SE, Klonsky ED. Correlates of suicide attempts among self-injurers: a meta-analysis. Clin Psychol Rev. 2014; 34(4):282-297. doi:10.1016/j.cpr. 2014.03.005
33. Brent DA, Melhem NM, Oquendo M, et al. Familial pathways to early-onset suicide attempt: a 5.6-year prospective study. JAMA Psychiatry. 2015; 72(2):160-168. doi:10.1001/jamapsychiatry.2014.2141
34. Calderaro M, Baethge C, Bermpohl F, et al. Offspring’s risk for suicidal behaviour in relation to parental death by suicide: systematic review and meta-analysis and a model for familial transmission of suicide. Br J Psychiatry. 2022; 220(3):121-129. doi:10.1192/bjp.2021.158
35. Nakagawa M, Kawanishi C, Yamada T, et al. Characteristics of suicide attempters with family history of suicide attempt: a retrospective chart review. BMC Psychiatry. 2009; 9:32. doi:10.1186/1471-244X-9-32
36. Meliha ZE, Gonca K, Lut T. Bipolar Disorder and Suicide. Düşünen Adam The Journal of Psychiatry and Neurological Sciences 2013;26:139-147. doi: 10.5350/dajpn2013260203
37. Hu FH, Jia YJ, Zhao DY, et al. Gender differences in suicide among patients with bipolar disorder: A systematic review and meta-analysis. J Affect Disord. 2023; 339:601-614. doi:10.1016/j.jad.2023.07.060
38. Ye G, Li Z, Yue Y, et al. Suicide attempt rate and the risk factors in young, first-episode and drug-naïve Chinese Han patients with major depressive disorder. BMC Psychiatry. 2022; 22:612. doi:10.1186/s12888-022-04254-x
39. Gao K, Tolliver BK, Kemp DE, et al. Correlates of historical suicide attempt in rapid-cycling bipolar disorder: a cross-sectional assessment. J Clin Psychiatry. 2009; 70(7):1032-1040. doi:10.4088/jcp.08m04231
40. Izadi N, Mitchell RHB, Giacobbe P, et al. Suicide Assessment and Prevention in Bipolar Disorder: How Current Evidence Can Inform Clinical Practice. Focus (Am Psychiatr Publ). 2023; 21(4):380-388. doi:10.1176/appi.focus. 20230011
41. Duberstein PR, Conwell Y, Seidlitz L, et al. Personality traits and suicidal behavior and ideation in depressed inpatients 50 years of age and older. J Gerontol B Psychol Sci Soc Sci. 2000; 55(1):P18-26. doi:10.1093/geronb/ 55.1.p18
42. Blüml V, Kapusta ND, Doering S, et al. Personality factors and suicide risk in a representative sample of the German general population. PLoS One. 2013; 8(10):e76646. doi:10.1371/journal.pone.0076646
43. Mota MSSD, Ulguim HB, Jansen K, Cardoso TA, Souza LDM. Are big five personality traits associated to suicidal behaviour in adolescents? A systematic review and meta-analysis. J Affect Disord. 2024; 347:115-123. doi:10.1016/j.jad.2023.11.002
44. Twinkle GY, Pinki, Behmani RK. Personality Traits as Correlates of Psychological Well-being and Suicidal Ideation in Adults. Indian J Positive Psychol. 2023;14(3):259. doi:10.5281/zenodo.8433556
45. Batty GD, Gale CR, Tanji F, et al. Personality traits and risk of suicide mortality: findings from a multi-cohort study in the general population. World Psychiatry. 2018; 17(3):371-372. doi:10.1002/wps.20575
46. Soltaninejad A, Fathi-Ashtiani A, Ahmadi K, et al. Personality factors underlying suicidal behavior among military youth. Iran Red Crescent Med J. 2014; 16(4):e12686. doi:10.5812/ircmj.12686
47. Xing Y, Li T, Mao Z, et al. Effects of neuroticism on suicide risk in major depressive disorder and bipolar disorder. Front Psychiatry. 2025; 16:1527054. doi:10.3389/fpsyt.2025.1527054
48. Lin Y, Gan J, He Z, et al. Unraveling personality in mood disorders: the role of big five personality traits in Han Chinese women with bipolar and unipolar depression. Front Psychiatry. 2025; 16:1596956. doi:10.3389/fpsyt.2025. 1596956
22 мая 2026
Количество просмотров: 37