Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№04 2026

Psychoanalysis of Borderline personality disorder 

Bisaliev R.V. 

Educational private institution of higher Education «Moscow International Academy», Russian Federation

Abstract
The current stage of clinical psychiatry's development is characterized by intensive research into borderline personality disorder. The relevance of this issue is due to the high prevalence of suicidal and non-suicidal forms of self-harmful behavior. Despite the predominance of psychoanalytic studies, the psychodynamics, clinical features, and psychotherapy of borderline personality disorder from a psychoanalytic perspective remain controversial. 
The aim of this study was to analyze contemporary works that offer a psychoanalytic perspective on borderline personality disorder. 
Concepts of borderline personality disorder development were analyzed. The core psychoanalytic concepts of borderline personality disorder include attachment theory, emotional cascade theory, and object relations theory. The clinical relationship between borderline personality disorder and the phenomenon of self-inflicted and addictive behavior was demonstrated. The diagnostic, methodological, and therapeutic challenges of using a psychoanalytic approach were identified.
Unfortunately, the presented psychodynamic concepts of the development of borderline personality disorder are not fully supported by empirical data. Therapeutic psychoanalytic programs for managing this group of patients remain incomplete. These facts determine the direction of scientific and practical research.
Keywords: borderline personality disorder, phenomenology of borderline personality disorder, autoaggressive behavior, suicidal behavior, psychotherapy.
For citation: Bisaliev R.V. Psychoanalysis of Borderline Personality Disorder. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 4: 30–38. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-4-30-38

Введение
Ключевой проблемой пограничного расстройства личности (ПРЛ) является как весьма широкое распространение патологии, так и высокая частота различных форм суицидального и несуицидального самоповреждающего поведения. Психиатрическую помощь получают от 10% до 20% пациентов с ПРЛ. Несуицидальные самоповреждения фиксируются в 75% случаев, в то время как риск суицида у пациентов с ПРЛ в 40 раз выше, чем в популяции, завершенное самоубийство совершают 8-10% пациентов. Следует также добавить высокую коморбидность ПРЛ с психическими расстройствами – до 85,7% и около 70% этих пациентов обнаруживают сопутствующий наркологический диагноз [12]. Вместе с тем имеется проблема гиподиагностики ввиду отсутствия четкого понимания данного расстройства специалистами в области психического здоровья [2], что объясняет наблюдаемую гетерогенность статистических данных по распространенности пограничного расстройства, варьирующих от 0,7% до 7,35% [72]. Как видно из вышеизложенного, многие аспекты в отношении пограничного расстройства личности остаются дискуссионными. Хотя за последние два десятилетия по проблеме пограничного расстройства личности на платформе Web of Science опубликовано 7919 научных работ [53], а на платформе PubMed за период 2020-2025 гг. размещена 3091 публикация. 
В литературе представлены концепции развития ПРЛ вследствие влияния биологических факторов, неблагоприятных микросоциальных факторов и объединяющая точка зрения, включающая возникновение ПРЛ по причине врожденных и приобретенных составляющих. Заслуживает внимания структурно-динамическая концепция пограничной личности [11]. Начиная с 1938 года, пограничное расстройство личности интерпретировалось по-разному. На современном этапе концептуализация ПРЛ базируется на подходах психоаналитической психологии [80]. Некоторые авторы критикуют существующую тенденцию подмены или размывания клинического подхода посредством применения психологизированной интерпретации психопатологических расстройств. Однако возникающие трудности при описании иностранного понятия «селфа» как стержневого, хотя нечетко клинически очерченного расстройства при ПРЛ, побуждают отечественных специалистов обращаться к доминировавшим ранее психоаналитически ориентированным концепциям пограничного расстройства личности [7]. Методологические сложности имеются в описании подтипов ПРЛ, в характеристиках выборки и аналитических процедурах [93]. Например, при сравнительном исследовании эффективности психоанализа и психодинамической психотерапии пограничного расстройства личности установлено, что психоанализ был более эффективен в терапии ПРЛ, чем психодинамическая психотерапия. Однако психоанализ способствовал усилению симптомов пограничного личностного расстройства, а психодинамическая психотерапия – к их уменьшению [88]. Терминологическую путаницу вносят исследователи, преследующие цель снизить так называемую оскорбительную или уничижительную роль медицинских терминов: «психопатия, расстройство личности, пограничное расстройство личности, расстройство эмоциональной интенсивности». Вероятно, фокус должен быть направлен на разработку диагностических критериев расстройства и эффективных методов терапии. 
Цель исследования заключалась в проведении анализа современных работ, содержащих психоаналитическое видение проблемы пограничного расстройства личности.

Методология исследования
Поиск статей осуществлялся в базах данных Киберленинка.ру, E-Library.ru, Scholar.google.ru, PubMed. Были определены сочетания ключевых слов «пограничное расстройство личности», «психоанализ», «личность», «суицид». Нами отобрано 105 научных публикаций отечественных и зарубежных исследователей.
Критерии включения: полнотекстовые статьи; оригинальные исследования; клинические наблюдения. Не рассматривались абстракты; тезисы; материалы конференций, диссертации, руководства, учебные пособия, лекции. Анализировались работы за период 2020-2025 годов.

Обсуждение
В целом психопатологическая феноменология стала применяться при описании пограничного личностного расстройства в последние годы. Этим объясняется отсутствие по настоящее время комплексной феноменологии ПРЛ. Так, например, предложены трехфакторная модель развития ПРЛ и модель биосоциального развития ПРЛ. Первая модель подразумевает сочетание темперамента и детского травматического опыта. Именно травматические события предопределяют снижение способности ментализации и символизации эмоций на ранних этапах психического развития индивида [23]. Согласно современной клинической психиатрии, на первой подростковой стадии идет формирование травмы. Вторая подростковая стадия обусловлена фиксацией травматического опыта в виде мнемического следа с последующим воспроизведением этого опыта в деструктурированном психическом аппарате [75]. Отметим, что наиболее влиятельными личностными конструктами являлись организация личности, грусть и гипоментализация. Однако в качестве медиаторов между травмой, аффектом и тяжестью психиатрических симптомов выступали организация личности и гипоментализация [36]. Вторая модель – совокупность влияния эмоционально уязвимого темперамента и неблагоприятной социальной среды [89]. В психодинамических теориях ПРЛ подчеркивалась значимость нарушений привязанности и межличностного функционирования [60]. В частности, пациентам с ПРЛ свойственен небезопасный тип привязанности. Зачастую это избегающий, тревожный и дезорганизованный тип привязанности. В исследованиях взрослых людей обнаружена инверсия ролей с матерью. То есть она выражалась слабой привязанностью, требовательностью, ассоциированной с пренебрегающим и отвергающим стилем взаимодействия. В результате создается семейная атмосфера небезопасности в отношениях. В подобных семьях выявляется запрет на эмоциональную экспрессивность, своих желаний и мыслей [10]. Повторяющееся состояние угрозы формирует нарушения психофизического, когнитивного и социально-психологического развития ребенка. В дальнейшем травма привязанности представляет собой почву для развития во взрослом возрасте пограничного расстройства личности, диссоциативных нарушений и посттравматического стрессового расстройства [32]. С одной стороны, лицо с пограничными чертами личности стремится к близким доверительным отношениям с окружающими. С другой стороны, у них наличествует враждебность ввиду тревожного сопротивления оказаться поглощенным другой личностью [1]. Результаты обследования 12 женщин с диагностированным пограничным личностным расстройством демонстрировали отношения с другими лицами с чувством незащищенности, опасности и страха. В качестве копинг-стратегий выступали самоповреждающие действия, попытки самоубийства и употребление наркотических веществ [65]. Кроме того, неблагоприятный опыт привязанности был связан с низким уровнем позитивного и целостного восприятия себя и тела [25]. Доказанными считаются у пациентов с ПРЛ нарушения по трем компонентам образа тела: 1) восприятие, 2) аффект и познание, и 3) общая неудовлетворенность телом [98]. Воспринимаемый пациентами с ПРЛ дефицит теплоты от близкого окружения был связан с актуализацией суицидальных мыслей. В то же время с мыслями о самоубийстве косвенно корреспондировали межличностные конфликты [47]. Кстати, помимо психологического недостатка теплоты, склонность к самоповреждениям у пациентов с ПРЛ может быть обусловлена дефицитом тактильной чувствительности при общении [22]. Иными словами, субъективное благополучие отрицательно коррелировало с самоповреждающим поведением и со склонностью к пограничному расстройству личности. Данный тезис подтвердился исследованиями с участием 2160 китайских студентов профессиональных училищ [28]. Поэтому закономерным считаем рассмотрение концепции ненависти к себе при ПРЛ. Ключевыми признаками ненависти к себе являются хроническое течение, интенсивность, непреодолимость и связь с риском самоповреждения и суицидальных попыток [100]. Еще в ранних исследованиях ПРЛ рассматривалось через «мазохизм, часто сопровождающийся глубокой депрессией». Применялись и другие термины при описании ПРЛ, такие как «психическое кровотечение», «бессилие в кризисных ситуациях; летаргия; тенденция уступать и сдаваться» [6]. При проведении психотерапии 50 пациентам с ПРЛ выраженное презрение к себе не менялось за весь период терапевтического воздействия, соответственно, оно не отражало в прогностическом отношении эффективность лечения [82]. Следуя логике рассуждений, отметим, что у пациентов с ПРЛ уровень ощущения экзистенциальной бессмысленности выше, по сравнению с другими психическими расстройствами. При этом обнаружена отрицательная связь между смыслом жизни и тяжестью симптоматики пограничного личностного расстройства. Аналогичные корреляции фиксировались между смыслом жизни и суицидальной активностью и частотой несуицидальных самоповреждающих действий продолжительностью до одного года [52]. 
В специальной литературе описана теоретическая модель эмоциональных каскадов. Суть модели излагается сквозь призму порочного круга между негативными эмоциями и руминациями, ведущего к развитию у лиц с ПРЛ поведенческой дисрегуляции. В терапевтическом плане блокирование цикла руминации-усиления эмоций способствует осознанности и распознаванию своих эмоциональных переживаний [68]. К сожалению, теория эмоциональных каскадов имеет недостаточное количество эмпирических исследований, хотя доказанными считаются динамические взаимодействия эмоциональных каскадов и нарушений регуляции поведения [84]. 
Последними и наиболее популярными в исследованиях расстройств личности остаются теория объектных отношений, концептуализация когнитивных схем и межличностная циркумплексная модель [55]. Психологическая концепция синдрома быстрого темпа жизни рассматривалась как составляющая или отражение пограничного расстройства личности. Для доказательства своей правоты исследователи получили результаты (обследовано 95 человек), демонстрирующие большую агрессивность, подверженность стрессу и к более серьезным детским невзгодам у пациентов с ПРЛ, по сравнению с группой контроля [67]. 
Что касается модели пограничных межличностных аффективных систем, то она предполагает развитие чувствительности к межличностной угрозе в виде искажений внимания и оценки. При этом ключевыми в этой трансформации являются деструктивные отношения в раннем возрасте, которые используются для удовлетворения межличностных потребностей [33]. Основные моменты развития симптомов ПРЛ (импульсивное и саморазрушительное поведение) связаны с уязвимостью фона безопасности или его ослаблением [95]. При этом импульсивность (обследовано 90 пациентов) при ПРЛ значительно выше, чем при шизофрении и обсессивно-компульсивном расстройстве [57]. Добавим, что у пациентов с пограничным личностным расстройством фиксировались высокие уровни среднесуточного аффективного возбуждения и диссоциации [41]. 
И, наконец, генеративная модель включает описание неопределенности индивида, использующую ее для переосмысления собственного и чужого существования; она постулирует связь патологии личности с непродуктивными способами переживания и взаимодействия с собой и другими; в иерархическом аспекте модель определяет характер состояний себя и других (здесь и сейчас) и черт характера (в долгосрочной перспективе); в динамическом аспекте модель содержит описание развития свойств личности в различных временных промежутках. Кроме того, практическая направленность генеративной модели включает вопросы терапии личностных проблем [104].
Общность психопатологии ПРЛ и манифестация несуицидальных самоповреждений и суицидальных попыток объяснялась искаженными представлениями о собственном «Я». Вместе с тем также не сбрасывалась со счетов импульсивность, эмоциональная дисрегуляция и аффективная нестабильность. Формирующие нарушения социального функционирования обусловливали усугубление аутоагрессивного поведения [8]. Аналогичные психологические факторы способствовали у пациентов с ПРЛ развитию тяжелых форм аутоагрессии в виде частого заглатывания инородных опасных предметов (петарды, швейные иглы) [69], многократных проглатываний бритвенных лезвий и батареек [96]. Существует мнение, что преднамеренное проглатывание непищевых предметов с целью причинения себе вреда зачастую ассоциируется с пограничным личностным расстройством [20]. Следуя логике исследования, отметим, что несмотря на то, что модификация тела не является состоянием, требующим медицинского вмешательства, тем не менее его относят к формам прямого и косвенного (употребление алкоголя и наркотиков) аутодеструктивного поведения. Более того, лица с модификациями тела более склонны к суицидальному поведению, по сравнению с населением в целом. В этом контексте пограничное расстройство личности прямо коррелирует как с общим количеством модификаций тела, так и с разнообразием принятых методов модификации тела (увеличением количества пирсинга, татуировок и шрамов). Утверждалось, что люди с модификациями тела воспринимают себя негативно, находятся в зависимости от мнения окружающих и склонны к несуицидальному самоповреждающему поведению. В то же время точной связи между модификациями тела и аутоагрессивным поведением не выявлено. Представлены работы, полностью отрицающие связь между модификациями тела и аутоагрессией, при этом связь модификаций тела с расстройствами личности остается доказанной [9]. Если говорить о расстройствах выдергивания и ковыряния кожи, трихотилломании, шопингмании, игровой зависимости, компульсивном сексуальном поведении и клептомании, то данные расстройства чаще фиксировались у пациентов с ПРЛ, по сравнению с больными без такового диагноза. Кстати, пациенты с ПРЛ значительно чаще информировали о попытках самоубийства в течение жизни [38]. Развивая тему, следует упомянуть состояние полиэмболокойломании, так как преднамеренное повторяющееся введение инородных предметов пациентами с ПРЛ (в специальной литературе описаны клинические случаи по введению во влагалище: шпильки для волос, пуговицы, семена, части игрушек, предметы, используемые в прелюдии, забытые пессарии, колпачки от ручек, туалетная бумага и запрещенные наркотики для торговли) повышает риск самоповреждений. К сожалению, на настоящий момент не представлены стратегии по ведению таких пациентов [31]. Тяжесть самоповреждений при ПРЛ может достигать крайних степеней выраженности. Например, представлен клинический случай развития самоиндуцированной гангрены пальца ноги после длительного наложения лигатуры [18]. Пограничное расстройство личности, множественная парафилия, злоупотребление психоактивными веществами, употребление хлороформа, толуола и ксилола зачастую ассоциированы с аутоэротической асфиксией, проявляющейся в виде сдавливания шеи или перекрытия дыхательных путей [21]. При этом вероятность совершения самоповреждающих ожогов в 25 раз выше при пограничном расстройстве личности, тогда как при депрессии – в 9 раз, шизофрении – в 10 раз. В 67% ожоги были сделаны с суицидальной целью с помощью бензина (35%) [19]. В сравнительном исследовании пациентов с ПРЛ, имеющих суицидальные попытки в анамнезе (23 человека) и без суицидальных попыток в анамнезе (57 человек), обнаружено преобладание незрелых защитных психологических механизмов у пациентов в первой группе, а именно: проекция, отреагирование и расщепление (все p<0,05) [79]. Существенную роль играют ранние психологические травмы, а саморазрушительное поведение реализуется в злоупотреблении психоактивными веществами и самоповреждениях [14]. Аддиктивные и аутоагрессивные составляющие поведения для пациентов с ПРЛ прослеживались при описании гемоманического поведения. То есть, помимо повторяющегося поведения, у пациентов направленность в поведении была в виде наблюдения за кровью, ощущения ее вкуса, кровопускания и употребления крови, а также порезов, укусов и щипков [46]. При обследовании 50 885 пациентов обнаружено, что самый высокий риск падений и переломов констатировался у пациентов с пограничным расстройством личности [76]. Можно предположить, что травмоопасное поведение – есть форма реализации косвенного суицида в структуре пограничного расстройства личности. Вместе с тем нами осознается необходимость проведения дополнительных многолетних глубоких психоаналитических исследований. Показательно то, что пограничное расстройство личности является существенным независимым фактором риска черепно-мозговых травм [64].
Исходя из предположения о тесной связи расстройств личности и аддиктивных заболеваний, некоторыми авторами клиника зависимостей воспринималась как проявление ПРЛ. То есть психопатологические и поведенческие симптомы аддиктивных расстройств концептуализировались как единое расстройство. При этом оказалось, что наркотическая зависимость чаще ассоциирована с пограничным расстройством личности, чем алкогольная зависимость [4]. Обращает внимание то, что у пациентов с пограничным расстройством личности, сочетанным с химической зависимостью, ремиссии от 2 до 12 лет варьировались от 64% до 91%. Однако рецидивы после двухлетней и двенадцатилетней ремиссии были в пределах 24-63% [102]. Имеются работы, иллюстрирующие высокий уровень ремиссии (до 88%) с улучшением уровня социального функционирования среди пациентов с ПРЛ без коморбидной патологии [5]. А снижение интенсивности самоповреждающих действий с увеличением потребления психоактивных веществ у пациентов с ПРЛ [87], на наш взгляд, объясняется использованием алкоголя и других токсических веществ с целью нивелирования психоэмоциональных нарушений. Приводились результаты, демонстрирующие отрицательную связь между защитными поведенческими стратегиями и употреблением алкоголя. Она была сильнее у участников с пограничным расстройством личности, чем у участников без этого расстройства [39]. Несмотря на то, что интенсивность симптомов ПРЛ положительно коррелирует с частотой употребления наркотиков, тем не менее нарушение регуляций эмоций не находится в связи с распространенностью потребления наркотических средств в популяции населения [97]. 
Нами усматривается «специфическое психологическое наследование» пограничных черт личности с аутоагрессивным поведением. Так, например, при опросе родителей, страдающих ПРЛ (55 человек), и родителей детей с другими расстройствами личности (13 человек) обнаружилось следующее. У родителей с ПРЛ дети чаще совершали самоповреждения и злоупотребляли психоактивными веществами по сравнению с детьми, чьи родители страдали другими личностными расстройствами [94]. Есть прямые указания на передачу пограничных черт личности, стыда и несуицидального самоповреждающего поведения от матерей к потомству посредством воспринимаемой подростками материнской инвалидизации. Кроме того, расстройства личности у матерей корреспондировали с расстройствами пищевого поведения (нервная анорексия и компульсивное переедание) у их детей [71] и диффузией идентичности [43]. Известно, что расстройства пищевого поведения сопровождаются низкими уровнями показателя смысла жизни [56]. В то же время признаки ПРЛ у отцов либо не оказывали никакого влияния на последующее поколение [51], либо наличие ПРЛ у отца выступало важным предиктором развития пограничного расстройства у подростков [44]. Можно предложить передачу паттернов саморазрушающего поведения детям от родителей с ПРЛ. Ключевыми, на наш взгляд, являются механизмы неосознаваемого спектра. Одновременно сложности в отношениях выявляются в супружеских семьях. Пациентами реализуются некорректные интерпретации поведения их партнеров. Возникшие неосознанные трудности межличностного общения находят свой выход в различных видах агрессивного поведения (вербальное, физическое) [66]. Характер взаиморазрушающих и страдальческих отношений между партнерами был описан другими зарубежными авторами [42]. ПРЛ связано с риском передачи психопатологии последующим поколениям [58].
Отечественными авторами получен вывод о связи аутоагрессивного поведения с симптомами ПРЛ: чувство хронической пустоты, избегание заброшенности, эмоциональная нестабильность и нарушение идентичности [13]. С помощью клинико-психологического анализа установлено, что хроническая пустота мучительно переживалась обследуемыми с ПРЛ, а также выявлены ощущение оторванности от себя и от окружающих и чувство оцепенения и ничтожности. При этом стратегии поведения при хроническом чувстве пустоты заключались либо в импульсивных действиях, либо в применении адаптивных подходов [61]. Вероятно, нестабильные или деструктивные отношения в диаде «родитель – ребенок» приводят не только к формированию детских травм, но и к ощущениям психологической боли. Так, например, из 2137 пациентов с психическими заболеваниями у большинства из них диагностировано пограничное расстройство личности. При этом прямая связь обнаружена между детскими травмами и самоубийствами, а косвенная – между самоубийствами и психической болью [70]. В то же время у пациентов с ПРЛ снижено восприятие как физической боли, так и приятных прикосновений [54]. Подчеркнем, что основная уязвимость пациентов с ПРЛ к эмоциональным дисрегуляциям, межличностным и социальным стрессорам клинически выражается в виде рискованных сексуальных форм поведения, вспышек агрессии, приступов переедания и коррелирует с повышенным риском самоубийства [59]. При обследовании 2862 пациентов было установлено, что 36,10% были вовлечены в перерасход средств, вступление в беспорядочные половые связи выявлено в 10,30% случаев, тогда как 20,00% и 7,30% – вовлечены в употребление алкоголя и наркотиков, а 38,70% и 15,60% – в переедание и в безрассудное поведение [40]. Интересные закономерности выявлены при обследовании 1620 лиц женского пола от 14 до 18 лет. При нарастании симптомов пограничного расстройства личности выявлялся резкий рост рискованного сексуального поведения на протяжении всех четырех лет подросткового периода. Однако у 14-летних подростков клинико-динамические особенности ПРЛ не были связаны с рискованным сексуальным поведением [26]. Рискованное сексуальное поведение у пациентов с ПРЛ корреспондировало с сексуальной активностью в виртуальном пространстве [63]. Наличие диагноза пограничного расстройства личности сопряжено с тревожными расстройствами, повышенным риском психических заболеваний, травматической патологией, виктимизацией от насильственных преступлений и самоповреждением, а также является маркером уязвимости к негативным событиям [92]. Сочетанное течение пограничного расстройства личности и расстройств пищевого поведения свидетельствует о потенцировании и перекрытии регуляторных механизмов вышеуказанных заболеваний с едиными дезадаптивными стратегиями поведения [27]. Необоснованность действий пациентов с ПРЛ, вероятно, обусловлена регрессированием к палеологическим способам мышления. Зачастую это наблюдается во время межличностного дистресса. Иными словами, страдает логическая сторона мышления перед эмоциональной стороной. Кстати, данный механизм находит свое выражение в симптомах паранойи, а также ошибочного восприятия отвержения и межличностной дисфункции [77]. Среди других симптомов ПРЛ, коррелирующих с суицидальными мыслями и самоповреждениями, были отмечены нарушение идентичности, хроническая опустошенность, чувство избегания и одиночества [83, 85]. Кроме того, из психологических составляющих в структуре ПРЛ некоторые авторы выделяли состояние безнадежности. Чаще всего оно связано с суицидальными мыслями и количеством попыток самоубийства, злоупотреблением алкоголем и лекарственными средствами, высокой тяжестью заболевания и сниженной стрессоустойчивостью [16]. 
Алекситимия в совокупности с аутоагрессией имеет весьма высокие значения (83,3% и 70,3%) у пациентов с ПРЛ по сравнению с представителями без этого расстройства личности (52,0% и 12,0%). В данном случае алекситимия, по сути, является необходимой составляющей дисрегуляции эмоций, выполняя медиаторную роль между селфхармом и пограничным личностным расстройством [15]. Анализируя связь между алекситимией и нарушением идентичности, авторы выделяли нарушения в самопознании и самоментализации. Поэтому указанные компоненты являются ключевыми в профилактике самоубийства при пограничном расстройстве личности [62]. Наряду с алекситимией у пациентов с ПРЛ обнаруживалось отвращение к себе и неспособность к распознаванию, пониманию и описанию собственных эмоций, выступавшая в качестве посредника между пограничным личностным расстройством и отвращением к себе [49]. Добавим, что пограничное расстройство личности сопряжено с феноменом самообесценивания или самоинвалидизацией. Поэтому были описаны три категории самообесценивания. В первой категории самокритичное и суровое отношение к себе включает карательные интернализации и покорность как копинг-поведение. Вторая категория подразумевает дефицит ощущения собственного адекватного поведения и неуверенность в себе. Последняя категория представлена самостигматизацией [48]. Также сообщалось, что несуицидальное самоповреждающее поведение является маркером для раннего выявления лиц с риском развития ПРЛ [73], хотя лица с ПРЛ неявно идентифицируют себя с пациентами с несуицидальным самоповреждающим поведением [86]. В других исследованиях обнаружено, что подпороговые признаки пограничного расстройства личности в здоровой популяции выступают предикторами суицидального и несуицидального самоповреждающего поведения [103]. Однако существуют результаты исследований, в которых нарциссическое и пограничное расстройство личности являются отрицательными предикторами суицидальных тенденций среди пациентов, склонных к самоповреждению [101]. В свою очередь, в ситуациях социального отвержения пограничные черты личности коррелировали с аутоагрессивными импульсами индивида [29]. Вероятно, это связано с низкими показателями социальных когнитивных способностей. Так как социальный когнитивный дефицит у этих пациентов корреспондирует с импульсивностью, ощущением пустоты, нестандартным подходом к отношениям и квазипсихотическими состояниями [37]. Показательно то, что в ответ на социальные стрессоры у лиц с признаками пограничного личностного расстройства обнаруживалась большая потребность в дисфункциональном регулировании эмоций, нежели в функциональном регулировании эмоций [30]. Думается, что психологическая потребность в дисфункциональных отношениях является неосознанной и доминирующей. Она формируется задолго до манифестации пограничного расстройства личности. Впоследствии эти отношения трансформируются в патогномические симптомы ПРЛ, а не являются лишь только признаками ПРЛ. Мы находим подтверждение своему тезису в работах зарубежных авторов. Согласно их мнению, до настоящего времени в современной психиатрии не представлена унифицированная парадигма, включающая анализ всех компонентов эмоциональной дисрегуляции. Также нет доказательств, является ли ПРЛ клинической составляющей эмоциональной дисрегуляции [34]. Подчеркивалась роль фобических, антисоциальных и невротичных черт, рассматриваемых как прогностически важные составляющие пограничного расстройства личности с суицидальным поведением. Импульсивность в этом случае является менее значимой [17]. Следует отметить, что повторные акты самоповреждающего и суицидального поведения не должны рассматриваться как диагностические признаки ПРЛ. В то же время их отсутствие не исключает наличие пограничного расстройства личности [105]. Как правило, самонаправленное насилие пациентов с ПРЛ в большей степени связано с несуицидальным самоповреждением, по сравнению с феноменом суицидального поведения [35]. Дополнительно, нарративная идентичность в сравнении с нарративной близостью являлась превалирующим предиктором пограничного расстройства личности [78]. 
Приводились данные, обнаруживающие более высокий уровень стремления к новизне и избеганию вреда по сравнению с пациентами с биполярным аффективным расстройством, синдромом дефицита внимания и гиперактивности [50]. Показательно то, что при проведении психотерапии пограничного личностного расстройства могут возникнуть осложнения не только в виде актуализации всех форм аутоагрессивного поведения, но и в виде деморализации, зависимости, повторной травматизации [91]. Предприняты попытки обнаружения связи травмы предательства с суицидальной активностью пациентов с пограничным расстройством личности. Было установлено (в исследовании приняло участие 915 человек), что высокая и средняя степень предательства способствовали возрастанию риска самоубийства [74]. Кроме того, самоосуждение, стыд и страх сострадания у пациентов с ПРЛ не только препятствуют эффективности психотерапии, но и являются барьерами для проявления сострадания к себе, к окружающим и получения сострадания от других [90], так как у пациентов с ПРЛ обнаруживаются более низкие уровни осознанности и сострадания к себе по сравнению со здоровыми лицами [81]. Вместе с тем стыд и гнев напрямую связаны с суицидальными мыслями и несуицидальными самоповреждениями [99]. Зарубежными авторами установлены определенные ограничения реализации несуицидального самоповреждающего поведения у пациентов с пограничным расстройством личности. В частности, кратковременные чувства гнева, стыда и фрустрации выступали как предикторы несуицидальных самоповреждений, но только с более выраженными и стабильными пограничными чертами личности [24]. Более того, высказано предположение о том, что хроническая реакция стыда в определенной мере является клинической составляющей пограничного расстройства личности. Анализ высказываний пациентов с ПРЛ с использованием интерпретативно-феноменологического подхода показал следующие субъективные описания понятия «сильный стыд», которое было распределено по темам: я глубоко ущербен и нелюбим, ненависть или презрение к себе, неловкость и стыд при зрительном контакте, стыд своего психического заболевания, саморазрушительное поведение для нивелирования чувства стыда, сексуальные взаимоотношения, обусловленные стыдом. И, наконец, стыд в ходе терапевтического взаимодействия со специалистом [45]. Нам видится, что у пациентов с пограничным расстройством личности в целом прослеживается поведение с аутоагрессивной направленностью. Нет однозначного мнения в отношении вины и стыда. Их конструктивная роль заключается в нивелировании тревоги, в формировании успешной адаптации в обществе. Деструктивная сторона этих эмоций проявляется в актуализации депрессивных и других психопатологических симптомов и в нарушениях социальной адаптации, межличностном общении [3].

Заключение
Таким образом, пограничное расстройство личности характеризуется как высокой распространенностью, так и интенсивной представленностью суицидальных и несуицидальных форм аутоагрессивного поведения. Дискуссионность проблемы связана с отсутствием единой парадигмы пограничного расстройства личности, неоднозначностью в оценке эффективности психоаналитической психотерапии и психодинамической терапии пограничного расстройства личности. 
Базовыми психоаналитическими концепциями пограничного расстройства личности являются теории привязанности, теория эмоциональных каскадов и теория объектных отношений. При этом общность концепций представлена нарушениями привязанности и межличностного функционирования, искаженностью самости, ненавистью к себе, аутоагрессивной направленностью поведения и социальной дезадаптацией. 
Пограничное расстройство личности клинически сопровождается незрелыми психологическими защитами: проекцией, отреагированием, расщеплением. При этом в качестве копинг-стратегий у пациентов выступают: самоповреждающее поведение, суицидальные попытки, употребление психоактивных веществ и самообесценивание. 
Пограничное расстройство личности сопряжено с тяжелыми способами самоповреждений (проглатывание острых предметов, ожоги, травмы). 
Установлена связь пограничного расстройства личности с психическими расстройствами аддиктивного спектра – от 70% до 85,7%. 
Описан психологический механизм передачи и фиксации пограничных черт личности и паттернов аутоагрессивного поведения в диаде «родитель – ребенок». 
Таким образом, у пациентов с пограничным расстройством личности прослеживается неосознанное стремление к дисфункциональным межличностным отношениям и направленность поведения саморазрушительного спектра. 
К сожалению, представленные психодинамические концепции развития пограничного расстройства личности не в полной мере подкреплены эмпирическими данными. Недостаточно разработанными остаются терапевтические психоаналитические программы по ведению этой группы пациентов. Вышеизложенные факты определяют вектор научно-практических исследований.  

Дополнительная информация

Финансирование 
Финансирование данной работы не проводилось. 

Financial support 
No financial support has been provided for this work.

Контактные данные

Автор, ответственный за переписку: Бисалиев Рафаэль Валерьевич, д.м.н., профессор кафедры «Общая и клиническая психология», Образовательное частное учреждение высшего образования «Московская международная академия», 129075, г. Москва, ул. Новомосковская, 15А, стр. 1
E-mail: rafaelbisaliev@gmail.com
https://orcid.org/0000-0002-9590-5341 
SPIN-код: 9113-7836;  
Researcher ID: GOJ-7574-2022; 
Author ID: 508375.

Contact information

Corresponding author: Rafael V. Bisaliev, Dr. Sci. (Med.), Professor, Department of General and Clinical Psychology,  Private educational institution of higher education «Moscow international academy», Moscow, Russia. 129075 Moscow, 5A Novomoskovskaya str., building 1. 
E-mail: rafaelbisaliev@gmail.com
https://orcid.org/0000-0002-9590-5341 
SPIN-код: 9113-7836;  
Researcher ID: GOJ-7574-2022; 
Author ID: 508375.

Дата  поступления: 10.04.2026
Received: 10.04.2026
Принята к печати: 03.08.2026
Accepted: 03.08.2026

Конфликт интересов 
Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов. 
Conflict of interests 
The author has no conflict of interest to declare.