Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№05 2026

Psychoanalysis of Eating Disorders

Bisaliev R.V.

Educational private institution of higher Education «Moscow International Academy», Russian Federation

Abstract
Eating disorders remain socially significant due to the presence of severe medical and social consequences, along with a deterioration in patients' quality of life. The aim of the study was to conduct a systematic review of contemporary works containing a psychoanalytic perspective on the problem of eating disorders. The core psychoanalytic concepts include the concept of the family system, the concept of interpersonal neurobiology and attachment theory, the concept of body image disturbance, the concept of psychological defenses, and the concept of latent auto-aggression in eating disorders.
Keywords: eating disorders, neurobiology, family, auto-aggressive behavior, psychological defenses, psychotherapy.
For citation: Bisaliev R.V. Psychoanalysis of Eating Disorders. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 5: 19–27. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-5-19-27

ВВЕДЕНИЕ 
Актуальность исследования расстройств пищевого поведения (РПП) обусловлена высокими показателями распространенности, инвалидизации и смертности пациентов. В мировом масштабе пожизненная распространенность любых расстройств пищевого поведения варьировалась от 0,74% до 2,2% у мужчин и от 2,58% до 8,4% у женщин [56]. Приводятся данные по распространенности расстройств пищевого поведения: у 9% взрослого населения и у 13% детей и подростков в целом. Около 30% женщин так или иначе применяли различные диеты с целью контроля массы тела [20, 22]. В России официально зарегистрировано 4% населения, страдающих различными формами нарушений пищевого поведения: нервная анорексия варьирует от 0,5% до 3,7%; нервная булимия – от 1,1% до 4,2% [4]. 
В подавляющем количестве работ подчеркивается летальность от РПП вследствие соматических осложнений и суицидов [5, 37]. Согласно последним работам, различные формы суицидального поведения (умышленные самоповреждения в виде ожогов и порезов, суицидальные идеации и попытки самоубийства) наблюдались у пациентов с клинически очерченными формами РПП (55,5%, 65%, 45%) и с его подпороговыми проявлениями, то есть еще до снижения индекса массы тела (35,2%, 51,1%, 7,5%) [29].
Современная психиатрия предлагает большой арсенал психотерапевтических и медикаментозных методов и подходов. Имеются доказательства эффективности их применения (50-70% ремиссий). Вероятно, при традиционном акцентировании терапии на внешних проявлениях пищевых расстройств за «кадром» оставались процессы интрапсихической структуры человека и характер его отношений с приемом пищи. Психоаналитическое направление позволяет разобраться в сути самой проблемы, что в последующем приводит к нормализации психологического состояния пациента и улучшению его качества жизни. Имеющийся в науке пробел между психоаналитическими и другими методами терапии объяснялся отсутствием научного интереса специалистов-психоаналитиков к эмпирическим исследованиям клинической эффективности психоанализа и психодинамической терапии. Поэтому тренд современных работ продвигается в сторону преодоления образовавшейся количественной разницы научных изысканий, иллюстрирующих эффективность психодинамической психотерапии в сравнении с иными методами лечения [23]. К сожалению, до сих пор в среде профессионалов доминируют идеи, декларирующие неактуальность психоаналитического подхода. Данные стереотипы подпитываются дезинформацией сторонниками других методов психотерапии и компаниями по медицинскому страхованию. Отчасти психоаналитические сообщества презентовали себя как обособленные профессиональные ассоциации, ориентированные на себя. Пациенты испытывали сложности, не выдерживая специфическую терминологию психоанализа. Прослеживалась методологическая путаница, обусловленная конкурирующим влиянием представителей разных теоретических школ и направлений. Отметим и согласимся с мнением некоторых авторов, что в теории и практике психоанализа за последние десятилетия произошли кардинальные изменения, открывающие большие перспективы [77], в том числе, на наш взгляд, в изучении расстройств пищевого поведения. 
Цель исследования заключалась в проведении систематического обзора исследований, содержащих психоаналитическое толкование проблемы расстройств пищевого поведения.

МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ 
Поиск статей осуществлялся в базах данных Киберленинка.ру, E-Library.ru, Scholar.google.ru, PubMed. Были определены сочетания ключевых слов «расстройства пищевого поведения», «психоанализ», «личность». Нами отобрана 81 научная публикация отечественных и зарубежных исследователей.
Критерии включения: полнотекстовые статьи; оригинальные исследования; клинические наблюдения. Не рассматривались абстракты; тезисы; материалы конференций, диссертации, руководства, учебные пособия, лекции. Глубина поиска литературы составила период 2022-2026 годы.

ОБСУЖДЕНИЕ 
Согласно Международной классификации болезней 11-го пересмотра, под расстройством питания и пищевого поведения подразумевается аномальное поведение, обусловленное приемом пищи. Оно не имеет объяснений другими расстройствами здоровья, а также в нем не прослеживаются связи с особенностями развития. Ключевыми моментами являются озабоченность едой и выраженная обеспокоенность собственным весом и фигурой [9, 30]. То есть при адекватном пищевом поведении прием пищи осуществляется для поддержания энергетического и пластического равновесия организма [11]. На наш взгляд, термин, отражающий клинический аспект, включает расстройства пищевого поведения, составляющие группу психических заболеваний. РПП проявляются нарушениями на психологическом, физическом, межличностном и социальном уровне. Как правило, они имеют хронические формы течения и тяжело поддаются терапевтическому вмешательству [16]. К расстройствам пищевого поведения относятся: нервная булимия, компульсивное переедание, избегающее ограничительное расстройство, связанное с приемом пищи, аллотриофагия, патологическое пережевывание и срыгивание, другие уточненные расстройства пищевого поведения [26, 27].
Мы солидарны с распространенным в научной среде мнением о биопсихосоциальной природе расстройств пищевого поведения. Однако фокус настоящего исследования смещен в сторону психоаналитического видения данной проблематики. Что позволит шире «разглядеть» психогенез РПП и открывает перспективы для иных терапевтических и профилактических подходов. Безусловно, для большей убедительности в научной правоте психоаналитических гипотез требуется подкрепление, например, нейробиологическими исследованиями. В то же время генетические либо нейробиологические исследования не являются специфическими, а следовательно, в неполной мере соответствуют принципам персонализированной или доказательной медицины. Так, между пищевой аддикцией и химической зависимостью установлена общность нейрохимических и нейроанатомических механизмов. Кроме того, некоторые пищевые расстройства базируются преимущественно на психологических патогенетических составляющих и в меньшей мере на физиологических механизмах. Поэтому ведущими являются психотерапевтические мероприятия [6]. Высказано предположение, что в современных нейробиологических исследованиях психоаналитические работы подвергаются искажениям. В данном контексте психоанализ представляет собой обоснованный и научный метод в понимании и интерпретации психических процессов [75].

Семейная система в психоанализе расстройств пищевого поведения 
Традиционно психоаналитическая интерпретация возникновения многих психиатрических заболеваний объяснялась нарушениями семейной системы, в большей степени в характере семейных отношений. Известно, что от родительского отношения зависит функционирование семейной системы. Характер этого отношения определяет вектор формирования (адаптивных, дезадаптивных) паттернов поведения, психологических установок и стилей взаимодействия с социумом. При повторяющихся доступных, чутких и отзывчивых взаимодействиях в диаде «дитя-мать» формируют у младенца надежный тип привязанности и положительные ментальные составляющие о себе и окружающих. Эти когнитивно-аффективные взаимоотношения или стили привязанности сохраняются у ребенка на длительный срок и охватывают его взрослый период жизни [45]. У пациентов с РПП, например с булимией, чаще обнаруживалась гипоментализация и гиперментализация с дефицитом полноценного понимания собственного психического состояния и состояния других людей [61]. Установлено, что при расстройствах пищевого поведения наиболее распространенными схемами являлись чувства неполноценности/стыда, социальная изоляция и социальная нежелательность [66]. Дисфункциональные стили родительского отношения, такие как гиперконтроль, гипопротекция, дефицит эмоциональной близости или чрезмерная опека, предопределяли развитие булимии, компульсивного переедания и нервной анорексии [15]. Для маленького ребенка с кормлением тесно связанными оказываются ощущения защищенности, любви и сытости. В результате формируется психофизическая привязанность между младенцем и матерью [7]. Патологический характер взаимоотношений формируется за счет стремления матери накормить ребенка, тем самым происходит суррогатная замена истинных потребностей в проявлении любви и заботы. Тогда как ребенок посредством приема пищи пытается восполнить или привлечь к себе внимание матери [18]. Обратная сторона этого процесса выглядит как отказ от приема пищи. Иными словами, отказ от еды позволяет ребенку сформировать своего рода защиту или блок от чрезмерного присутствия матери в жизни ребенка. Указанный блок одновременно структурирует идентичность девочки, помогая приобрести целостность и автономность [67]. Возможно, требуются дополнительные исследования по определению связи конкретного дисфункционального стиля в семейных отношениях с той или иной патологией пищевого поведения. 
Другая сторона семейных отношений отражается в дефиците диадных связей («родитель-ребенок»). В результате происходят нарушения когнитивного функционирования у пациентов с расстройствами пищевого поведения. Отмечена небезопасная привязанность больных РПП с родителями. В дальнейшем это приводило к сложностям в межличностных отношениях и регуляцией эмоций [19]. Установлены специфические ассоциации тревожной и избегающей привязанности с эмоциогенной и компульсивной формами пищевого поведения и с ограничительными и контролирующими пищевыми стратегиями. Ключевой мотивацией являлась компенсация психоэмоционального напряжения [33]. Низкий уровень сплоченности, конфликтность, агрессивность, низкая ориентация на личностный рост и иерархичность фиксировались чаще в группе женщин, подвергавшихся физическим наказаниям в детстве. У них весьма запутанными были отношения, отражающие отсутствие определенности в семейных правилах и обязанностей всех членов семьи [2]. Описаны факты непреднамеренного поведения родителей, результатом которого являлась модель, способствующая развитию РПП у их детей. Родители позволяли детям обходить социальные ситуации с закреплением поведенческих стратегий, характерных для расстройств пищевого поведения [73]. Можно предположить, что представленные результаты основывались на применении ретроспективного анализа. Данный метод считается валидным инструментом, однако не лишен субъективизма. 
Повышенный риск развития РПП у девушек корреспондировал с реакцией родителей по поводу стройности фигуры. Проявлениями данных отношений были увлечение диетами, занятия физкультурой, а также применение телесных наказаний и частых запретов со стороны родителей. Показательно, что дети не выражали желания проводить свободное время с родителями [21]. Роль контроля за приемом пищи и фокусировка на недостатках тела детей со стороны матери в развитии РПП подтвердились в других исследованиях. Не претендуя на аксиоматичность собственных предположений, отметим следующее. Фиксация матери на особенностях питания и поддержания формы тела ее ребенком отражает бессознательные механизмы и представления о красоте тела, которые были недостижимы в реальной жизни родителя в аналогичном возрастном периоде в прошлом. Влияние отца было либо нейтральным, либо минимальным [35]. Можно предположить, что вовлеченность отца в воспитание детей, как правило, остается низкой. Однако к полученным данным следует относиться с осторожностью. Так как, наоборот, пациенты с расстройствами пищевого поведения иллюстрировали доверительные отношения с отцом в вопросах образа тела. Тогда как лица без указанных заболеваний, по вопросам образа тела в подавляющем большинстве случаев взаимодействовали с матерью [62]. Иллюстративны, хотя немногочисленны исследования, обнаруживающие трансгенерационную передачу механизмов жестокого обращения (к проявлениям насилия можно отнести повышенный контроль родителя за питанием и формой тела ребенка) в детстве и расстройств пищевого поведения в цепи «мать-дочь» и «дочь-мать-бабушка». Опыт жестокого обращения дочерей был аналогичен опыту матерей, переживших его в детстве. Подобные связи с историей пищевого поведения установлены у дочерей и их матерей. В триаде «дочь-мать-бабушка» подтвердилась ассоциация по жестокому обращению, однако корреляции между этой триадой по пищевым расстройствам остались невыявленными. В других работах получены косвенные доказательства по связи стилей воспитания бабушек и дедушек с анорексией у их внучек. Обзор 30 публикаций по теме показал, что при жестоком обращении в детстве чаще диагностировались нервная анорексия (p< 0,001), нервная булимия (p =0,005) и переедание (p < 0,001) [40]. Так или иначе, психоаналитиками были предприняты попытки создания теории о сознательных и бессознательных психологических механизмах эмоциональной стороны индивида и процессах смыслообразования, связанных с травмой и расстройствами пищевого поведения [42]. С другой стороны, психоаналитическая подоплека прослеживается при сепарационных процессах в семье от родительской семьи. В стремлении добиться одобрения, внимания или любви от родителя ребенок вынужден постоянно демонстрировать свое послушание. В свою очередь устойчивый отказ от собственных эмоций или их подавление формирует основу для развития алекситимии, и по мере взросления – в бессознательной потребности в еде. Поэтому психодинамическое лечение РПП заключается в анализе фиксируемой в ходе развития ребенка оральной стадии [6]. Позитивным моментом видится роль семейной идентификации от одиночества и суицидальности при расстройствах пищевого поведения. В этом контексте семейный ресурс должен использоваться в социальном восстановлении при терапевтических вмешательствах [34]. Однако есть работы, отрицающие значимую связь между расстройствами пищевого поведения и типом привязанности [22]. Значимость семейного фактора в психогенезе расстройств пищевого поведения подтверждена впечатляющими результатами семейной психотерапии 121 подростка, страдающего нервной анорексией. А именно: у 89% была достигнута частичная ремиссия после лечения, тогда как у 78% ремиссия сохранялась на протяжении годового наблюдения [54]. 
Безусловно, изучение феномена привязанности расширяет понимание психогенеза расстройств пищевого поведения, открывает научно-практические перспективы для концептуализации дифференцированных клинико-диагностических и терапевтических подходов. Привязанность зачастую рассматривается как основной фактор эмоциональной дисрегуляции. Вместе с тем четкого определения требуют формулировки ненадежных типов привязанности. Феномен эмоциональной дисрегуляции можно экстраполировать на агрессивное, антисоциальное, аддиктивное, самоповреждающее и суицидальное поведение. Появляется возможность выделения эмоциональной дисрегуляции как важного психологического фактора развития иных психических расстройств. 
Неспецифичность прослеживается при описании родительских стилей. Иными словами, дисфункциональные родительские отношения и стили воспитания помимо РПП также способствуют развитию гетеро- и аутоагрессивного поведения, химических/нехимических зависимостей, антисоциального поведения. Думается, что при исследовании роли семьи в развитии РПП, необходимо анализировать другие аспекты феномена семейной системы в контексте психоанализа расстройств пищевого поведения. На наш взгляд, для большей убедительности требуется исследовать личностные особенности пациентов и их родителей, влияние возрастных, гендерных и социально-экономических факторов. Нами не найдены работы, четко подтверждающие связь между стилями семейных отношений и развитием расстройств пищевого поведения на ранних этапах развития ребенка. Вероятно, представляется методологически сложным организация и реализация подобного рода исследований, особенно в определении специфичности нарушенных семейных стилей при расстройствах пищевого поведения, а соответственно, разработка методов психоаналитической психотерапии и семейной психотерапии семейных отношений для этого контингента лиц. Как видно, в различных нарушениях семейной системы прослеживается роль стресса и особенности реагирования ребенка на эти ситуации. Известно, что нахождение индивида в хронической психотравмирующей обстановке, особенно с раннего детства, способствует становлению низкой самооценки, самокритики и эмоциональной дисрегуляции. В сочетании с нейробиологическим профилем личность становится более восприимчивой к развитию расстройств пищевого поведения. В данном случае РПП является способом контроля над своей жизнью [43].

Концепция межличностной нейробиологии и теории привязанности
Были выдвинуты теоретические концепции межличностной нейробиологии и теории привязанности. То есть регуляторные механизмы семейных отношений в определенной мере формируют нейрофизиологические состояния безопасности за счет потенциального воздействия на психофизиологические механизмы системы вознаграждения и реакции на стресс. Более того, были получены косвенные доказательства, что у людей с пищевыми расстройствами небезопасный тип привязанности на биологическом уровне проявляется повышенной выработкой кортизола и вегетативной реактивностью. Речь идет о роли окситоциновой системы. Однако, как справедливо указано, достигнутые результаты рассматриваются как концептуальные составляющие, и не являются эмпирически установленными механизмами [68, 79]. Нарушение привязанности исследовалось с применением нейрофизиологических подходов. Констатированы изменения в подкорковых структурах (в гиппокампе) и затылочной, височной, теменной и островковой коре. Однако полученные результаты носят предварительный характер. А выявленные позиции кроме пищевых расстройств были свойственны для личностных, аффективных, диссоциативных и аддиктивных расстройств [41]. 

Психодинамика нарушений восприятия тела
Заслуживает внимания точка зрения, рассматривающая расстройства пищевого поведения как искаженное восприятие образа тела. Под образом тела чаще понимается имеющееся в сознании определенное представление тела с динамической структурой, включающей оценку и самооценку своего тела, установки на внешние характеристики и функции тела. В дальнейшем они играют роль в формировании самооценки и самоотношения. В то время как под неудовлетворенностью образом тела подразумевается био-психо-социоэтнокультурный феномен, выражающийся в негативных мыслях и чувствах по отношению к собственному телу или негативной оценке формы тела, веса, частей тела или общего внешнего вида [17]. Именно пациенты с пищевыми расстройствами для сохранения собственной автономии используют тело для реализации как потребностей, так и желаний [76]. В качестве примера приведем взаимоотношения отца и ребенка, формирующие мышечную дисморфию у последнего. В стремлении отца укрепить собственное нарциссическое равновесие он (отец) сохраняет своего сына маленьким, уязвимым и слабым. Травмированный мальчик символически сопоставляет себя с отцовской фигурой, воспринимая мускулатуру как признак мужественности. В желании подавить или нейтрализовать негативные эмоции, чувство стыда, которые ассоциируются с женственностью, мальчик прилагает большие усилия для развития мускулатуры [81]. В отношениях «мать-дитя» вес младенца обратно коррелировал с переживаниями и тревогой матери о своей фигуре [51]. В психодинамическом диагностическом руководстве расстройства пищевого поведения расположены в континууме, охватывающем здоровый, невротический, пограничный и психотический уровни [78]. С позиций психоанализа нервная анорексия определена как нарушение образа Я и тела. Феноменология заболевания представлена в виде алекситимии и первазивного ощущения собственной неэффективности [32]. Согласно трансдиагностической психопатологической модели, РПП имеют общее психопатологическое ядро, составляющее чрезмерное фокусирование и озабоченность формой тела и весом [47]. На настоящий момент невозможно оценить количественные аспекты нарушения образа тела. Однако систематический обзор 167 исследований по 28 аспектам образа тела с охватом 30 584 человек, страдающих РПП, мышечной дисморфией, и здоровых лиц показал, что в более чем половине работ (62%) неудовлетворенность собственным телом была наиболее распространенным аспектом [74]. Заострим внимание на клиническом исследовании, демонстрирующем распространенность и клиническую значимость завышенных и бредовых представлений, связанных с образом тела и проблемами питания при расстройствах пищевого поведения. С помощью метааналитических оценок (4122 первоначальных записей 1711 участников) было обнаружено, что завышенные представления констатировались у 32,5% и бредовые убеждения – у 26,6% больных нервной анорексией [63]. Как видно из представленных данных, удельный вес бредовых расстройств в структуре нервной анорексии остается достаточно высоким. Мы также придерживаемся точки зрения о преобладании психопатологических механизмов в формировании нарушений образа тела, несмотря на работы авторов, отрицающие специфические признаки искажения восприятия у женщин с РПП в анамнезе [44]. Наше предположение о наличии психопатологической составляющей в нарушении образа тела основано на доказанных фактах прямых корреляционных взаимосвязей между высоким уровнем нарушения функционирования личности и более выраженными психопатологическими изменениями в пищевом поведении и неблагоприятным исходом расстройств пищевого поведения [57]. 
Обобщенный анализ психодинамических подходов выявил главенствующий фактор нарушений образа тела – конфликт идентичности. Данное состояние относили к клиническим границам между неврозом и психозом, с соответствующей размытостью или полным отсутствием границ между Я психическим и Я телесным, Я реальным и Я идеальным. Невозможность отграничения этих состояний обусловливает колебания или смешение адекватных и болезненных переживаний и влечений от получения удовольствия от приема пищи до потери контроля влечения над ним [12]. Так, например, стремление к худобе как результат недостаточно функционирующей идентичности определено как дефект самосознания или как завуалированная фундаментальная неполноценность, затрудненное восприятие телесных ощущений с чувством страха внутренней пустоты [60]. По сути, неудовлетворенность телом представляет собой оценочный конструкт [14]. У пациентов с РПП нарушения эмоционально-ценностного компонента самосознания проявлялись в виде негативного самоотношения в оценочной и эмоциональной сферах. Ключевыми были самоотвержение, самоуничижение, аутоагрессия и низкая аутосимпатия с неуважением себя [3]. Негативное отношение к собственному телу зачастую приводит к нарушениям восприятия себя и других. Патологический спектр РПП выражается в высокой степени самокритики с последующим усилением стыда с соответствующими выраженными нарушениями пищевого поведения. У 32% обследованных пациентов переедание было связано с отвращением и ненавистью к себе [70]. При этом чувство стыда относили к предикторам пищевых расстройств. Так как воспоминания, связанные со стыдом, а также перенесенный опыт стыда за тело, способствовали развитию стыда у пациентов с РПП [69]. Добавим, что нарушение образа тела, с одной стороны, является предиктором расстройств пищевого поведения, с другой стороны – отражением результатов психотерапевтического лечения и последующих рецидивов заболеваний [48]. Развивая тему, укажем на работы, подтверждающие выявленные нейроанатомические области головного мозга у больных нервной анорексией (наиболее изучаемая патология), связанные с феноменом нарушения образа тела. То есть в обработке соматосенсорных, интероцептивных и эмоциональных сигналов участвуют островковая кора, ростральная передняя поясная кора и префронтальные области (премоторная кора и левая медиальная орбитофронтальная кора) [46]. В других исследованиях при помощи визуального картирования тела на двух- и трехмерных аватарах обнаружены отличия в виде искажения восприятия собственного тела. Различия чаще наблюдались у пациентов с нервной анорексией, по сравнению с обследуемыми группы контроля [38]. Безусловно, применение биологических методов исследования значительно расширяет понимание феномена искажения образа тела и может в определенной мере служить доказательной базой для психоаналитических предположений. 

Специфика психологических защит 
Множество исследований психоаналитической направленности рассматривают РПП сквозь призму психологических защит. С позиций психоанализа понятие психологической защиты включает совокупность действий, для которых основной целью является уменьшение или устранение любого изменения, несущего угрозу цельности и устойчивости индивиду как биопсихологическому феномену [13]. Высказано предположение об адаптивном потенциале их действия. Иными словами, прием пищи несет в себе способ психологической защиты. Так, замещение и вытеснение обладают эффектами снижения переработки и осмысления того, что подвергается подавлению или блокированию. Оправдание паттернов пищевых стратегий реализуется с помощью рационализации. В то время как гиперкомпенсация применялась в качестве протеста против повышенного аппетита [36]. Еще в ранних работах давалось объяснение защитному механизму как неосознаваемому психическому процессу. Защитные механизмы в специальной литературе представлены как автоматические и бессознательные психологические процессы. Их непосредственное влияние отражается на индивидуальной адаптации к различным стрессорам (внутренним или внешним) и/или к эмоциональным конфликтам. Иными словами, подчеркивался непроизвольных характер поведенческих стратегий [49]. Суть механизма заключается в минимизации отрицательных переживаний и в сохранении личности. Ограничений в удовлетворении нужд посредством психологических защит не существует. У индивида возрастает потребность «видеть» реальность в выгодном для него поле [8]. А так как набор механизмов самообмана широк, соответственно, человек использует для него привычные способы удовлетворения пищевых потребностей. В этом контексте следует рассмотреть физическую культуру и спорт. Появляется возможность построения социальной репрезентации и идентичности. Образ здорового тела транслирует активный образ жизни, регулярные занятия в фитнес-зале, следование специально подобранным диетам с подсчетом калорий, прием витаминов и других биодобавок [31]. При расстройствах пищевого поведения тело используется с целью компенсации приемов пищи. Так, 42,9% делали физические упражнения до полного изнеможения; у 35,7% опрошенных лиц занятия физкультурой и спортом выступали как средство самонаказания; треть (31%) обследуемых не испытывали удовольствия от спорта; 47,6% респондентов отмечали желание вызвать рвоту после приема пищи [24]. Также указано, что характерным для пациентов с анорексией и булимией является применение невротических и примитивных защитных механизмов. При этом определяется связь защит с тяжестью симптомов расстройства пищевого поведения [50]. 

Расстройства пищевого поведения как форма латентной аутоагрессии
Как правило, различные формы РПП иллюстрируют высокий уровень распространенности несуицидальных и суицидальных видов саморазрушающего поведения. Так, например, РПП относят к косвенным видам самоповреждающего поведения. Пищевые расстройства имеют общие с прямыми самоповреждениями механизмы эмоциональной регуляции, но различные механизмы реализации РПП и несуицидального самоповреждающего поведения [25]. Статистические данные по распространенности самоповреждений в структуре РПП следующие: булимия – 26,0 (61%), анорексия – 13,6 (42,1%), более высокие значения фиксировались при неуточненных формах РПП [1]. В то же время у пациентов с РПП мысли о смерти являются доминирующими. Исследование на возможность прогнозирования суицидальных мыслей у 936 пациентов с различными видами расстройств (очищение организма, переедание, ограничение в еде) пищевого поведения показало высокий уровень риска суицидальных мыслей у пациентов, вызывающих рвоту [59]. Актуализация суицидальных форм аутоагрессии при расстройствах пищевого поведения непосредственно связана с расстройствами аффективной сферы (негативное восприятие собственного образа), самоповреждающее поведение в виде очищения организма и переедания корреспондирует с суицидальным поведением. Воспринимаемая пациентами низкая социальная поддержка способствует развитию суицидальных мыслей [53]. Другие авторы привели данные, в которых 78% тех, кто занимался самоповреждением, не связанным с суицидом, информировали о наличии симптомов РПП: переедание (57,6%), голодание (57,6%), чрезмерные физические нагрузки (33,9%), вызывание рвоты (25,4%) и использование диуретиков и слабительных (15,3%). На основании полученных результатов предполагалась большая распространенность самоповреждающего поведения среди лиц с расстройствами пищевого поведения, чем в группе людей с попытками самоубийства в анамнезе [72]. В этом контексте тело человека представляет собой поверхность для реализации самоповреждающих актов и саморазрушительного поведения для указанных выше двух феноменов. К основным причинам саморазрушительного поведения относили нарушенную связь с внутренними состояниями организма. Именно интероцептивные нарушения корреспондировали с самоповреждающим поведением у пациентов с расстройствами пищевого поведения [65]. С одной стороны, суть антивитального поведения пациентов с РПП заключается в своеобразном механизме приспособления индивида к жизненным ситуациям, выражающегося в длительном саморазрушении (например, предлагалось рассматривать нервную анорексию как хронический суицид). С другой стороны, психоаналитическое видение проблематики смерти расстройств пищевого поведения прослеживается через феномен переживания утраты. Так, переедание вследствие фрустрации выражается в символическом присоединении к утраченной родительской фигуре. С целью нейтрализации тревожности происходит смещение в сторону тела [28]. 
Возможно, выглядит нелогичным, что страх смерти чаще наблюдался у пациентов с пищевыми расстройствами, и он был выраженным предиктором расстройств пищевого поведения в сравнении с перфекционизмом. Это объяснялось тем, что страх смерти, наоборот, усиливал опасные формы поведения. Так как стремление соответствовать стандартам худобы повышало самооценку у пациентов с РПП и формировало символическое ощущение бессмертия [52]. Согласно межличностно-психологической теории суицида, пациенты, страдающие пищевыми расстройствами, имеют повышенный риск самоубийства из-за субъективного восприятия обременительности, отчужденности, а также наличия таких факторов, как повышенная способность переносить физическую и психологическую боль и низкий уровень страха смерти [58]. Поэтому суицидальные попытки зачастую связаны с достижением летального исхода либо с желанием совершить самоповреждающие действия с суицидальной целью, названные способностью к самоубийству. То есть способность к самоубийству с внутриличностным состоянием ненависти к себе является характерным признаком пищевых расстройств [64]. Добавим, что характерные признаки отвращения к себе клинически аналогичны иным негативным эмоциональным состояниям самосознания, таким как чувство вины, стыда, ненависть к себе и самокритика. Однако описаны уникальные для РПП феноменологические составляющие: висцеральные аспекты отвращения и тошноты, направленные на себя [39]. Следуя логике рассуждений, отметим работы, констатирующие контрагедонистические составляющие при самоповреждающем поведении и расстройствах пищевого поведения. Для обеих моделей саморазрушения ведущим мотивом было самонаказание [55]. Иными словами, распространенная в литературе точка зрения о регуляторной функции эмоций в структуре несуицидального саморазрушающего поведения и РПП не является столь однозначной. Некоторые авторы, обосновываясь на литературных данных, подчеркивали, что поведенческие пищевые расстройства рассматривались как форма несуицидального самоповреждающего поведения, так как поведенческие стратегии в виде переедания, очищения организма, чрезмерных физических нагрузок или ограничения потребления пищи нацелены на причинение боли или какого-либо вреда своему телу [80]. Опираясь на результаты нейробиологических исследований, зарубежные авторы выдвинули гипотезу о преобладании в структуре РПП самоповреждающего несуицидального психологического механизма, в противовес саморазрушающему суицидальному психогенезу. Другими словами, общность этиопатогенеза несуицидального самоповреждающего поведения и поведенческих пищевых расстройств проявляется в виде дисрегуляции системы вознаграждения и опиоидной системы. Однако при снижении активности системы вознаграждения, у пациентов с нервной анорексией актуализировались саморазрушающие тенденции [71]. С позиций современной психиатрии и криминалистики отечественные авторы расценивали нервную анорексию как самотравмирующее (саморазрушающее) поведение, приводящее к «пассивному суициду». Иными словами, она является одной из форм суицидального поведения [10]. Нами также не отрицается наличие самоповреждающих действий у пациентов, страдающих РПП. Однако, учитывая высокий риск самоубийства, высокий уровень суицидальной смертности, внутриличностный аспект в виде ненависти к себе и неудовлетворенность телом в этой группе лиц, можно с уверенностью предположить превалирование суицидальной модели поведения в структуре РПП. В то же время несуицидальные самоповреждения, по-видимому, представляют собой континуум суицидального психогенеза. Соответственно, мы относим РПП к форме суицидального аутоагрессивного поведения. Тем самым нами подчеркивалась суицидальная преднамеренность в поведении больных с РПП. Для большей убедительности требуется проведение нейробиологических исследований суицидального поведения в связи с клиническими особенностями расстройств пищевого поведения. Хотя имеются работы, обнаруживающие связь уровня мозгового нейротрофического фактора с клиническими особенностями РПП и актуализацией суицидальных намерений [34]. 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таким образом, проведенный систематический обзор современных исследований позволил обобщить и структурировать психоаналитические концепции расстройств пищевого поведения в их сопоставлении с нейробиологическими данными. Рассматриваемые позиции фокусировались на двух аспектах: психоаналитическом и нейробиологическом. 
Выявлено, что ключевыми психоаналитическими концепциями, объясняющими психогенез расстройств пищевого поведения, являются следующие: концепция семейной системы, концепция межличностной нейробиологии и теории привязанности, концепция нарушения восприятия тела, концепция психологических защит и концепция латентной аутоагрессии. 
Концепция межличностной нейробиологии и теории привязанности вносит существенный вклад в доказательную базу психоаналитических гипотез, подтверждая связь между типами привязанности, дисрегуляцией эмоций и формированием патологических пищевых паттернов.
Концепция семейной системы выступает в качестве парадигмы, объединяющей психоаналитические и нейробиологические аспекты расстройств пищевого поведения.
Ограничениями применения психодинамического подхода являются:
• концепции преимущественно носят описательный и феноменологический характер;
• трудности в проведении количественных и эмпирических исследований;
• отсутствие единого психоаналитического понимания в описании феномена патологического пищевого поведения. 
Перспективными психоаналитическими подходами в ранней диагностике, коррекции и профилактике расстройств пищевого поведения являются:  
• концепция семейной системы; 
• концепция нарушения восприятия тела;
• концепция латентной аутоагрессии.
В теоретическом и научно-практическом плане перспективной представляется разработка диагностических конструктов по исследованию бессознательных механизмов с опорой на нейробиологические достижения. Такой интегративный подход позволит преодолеть существующий разрыв между психоаналитической теорией и требованиями доказательной медицины. 

Дополнительная информация

Финансирование 
Финансирование данной работы не проводилось. 
Financial support 
No financial support has been provided for this work.

Контактные данные

Автор, ответственный за переписку: Бисалиев Рафаэль Валерьевич, д.м.н., профессор кафедры «Общая и клиническая психология», Образовательное частное учреждение высшего образования «Московская международная академия», 129075, г. Москва, ул. Новомосковская, 15А, стр. 1
E-mail: rafaelbisaliev@gmail.com
https://orcid.org/0000-0002-9590-5341 
SPIN- код:9113-7836;  
Re-searcher ID: GOJ-7574-2022; 
Author ID: 508375.

Contact information

Corresponding author: Rafael V. Bisaliev, Dr. Sci. (Med.), Professor, Department of General and Clinical Psychology, Private educational institution of higher education «Moscow international academy», Moscow, Russia. 129075 Moscow, 5A Novomoskovskaya str., building 1. 
E-mail: rafaelbisaliev@gmail.com
https://orcid.org/0000-0002-9590-5341 
SPIN- код: 9113-7836;  
Re-searcher ID: GOJ-7574-2022; 
Author ID: 508375.

Дата поступления: 19.05.2026
Received: 19.05.2026
Принята к печати: 07.10.2026
Accepted: 07.10.2026

Конфликт интересов. Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов. 
Conflict of interests. The author has no conflict of interest to declare.