Психиатрия Психиатрия и психофармакотерапия им. П.Б. Ганнушкина
№05 2026

Non-Suicidal Self-Injury in Patients with Anorexia Nervosa and Bulimia Nervosa: A Literature Review 

Evlampieva А.V., Karpenko O.A.

State Budgetary Healthcare Institution of the City of Moscow "N. A. Alexeev Psychiatric Clinical Hospital No. 1 of the Moscow Department of Health," 2 Zagorodnoe Shosse, Moscow, Russian Federation, 117152

Abstract
In recent years, there has been a significant increase in the prevalence of eating disorders (EDs). Conditions such as anorexia nervosa and bulimia nervosa are mental disorders associated with intentional weight loss, body image distortion, and dysmorphophobia. In some cases, they are accompanied by purging behaviors, laxative and diuretic abuse, and excessive physical activity. Patients with EDs are at a high risk of suicidal and self-injurious behaviors. Anorexia nervosa has the highest mortality rate among mental disorders, reaching 5% per decade [Eating Disorders Coalition, 2016]. However, whether non-suicidal self-injury (NSSI) increases the risk of suicide in these patients remains unclear. Current research contains contradictions: experts have not reached a consensus on whether EDs should be classified as a form of self-injury, and the mechanisms underlying NSSI are not fully understood. This underscores the particular relevance of further scientific research in this area.
Keywords: anorexia nervosa, bulimia nervosa, eating disorders, non-suicidal self-injury, suicidal behavior, self-harm, emotion dysregulation, impulsivity, perfectionism, borderline personality disorder, literature review.
For citation: Evlampieva А.V., Karpenko O.A. Non-Suicidal Self-Injury in Patients with Anorexia Nervosa and Bulimia Nervosa: A Literature Review. Psychiatry and psychopharmacotherapy. 2026; 5: 40–46. DOI: 10.62202/2075-1761-2026-28-5-40-46

Введение
За последние десятилетия расстройства пищевого поведения (РПП) превратились из редкой патологии в одну из наиболее актуальных проблем психического здоровья среди подростков и молодых взрослых. Согласно масштабному систематическому обзору Galmiche и соавторов [2019], точечная распространенность РПП выросла более чем в два раза за период с 2000 по 2018 год, достигнув 7,8% в популяции. 
Медицинские последствия РПП не ограничиваются соматическими осложнениями, вызванными нарушением питания. Нервная анорексия (НА) и нервная булимия (НБ) тесно связаны с высоким риском аутоагрессивного поведения. Нервная анорексия имеет самый высокий уровень смертности среди всех психических расстройств [Eating Disorders Coalition, 2016], причем суицид является второй по частоте встречаемости причиной смерти этих пациентов [Smith et al., 2018]. Пациенты, у которых РПП сочетается с НССП, имеют более выраженную симптоматику РПП, большее число сопутствующих психических нарушений и повышенный суицидальный риск [Ahn et al., 2021].
Известно, что распространенность НССП у лиц с РПП варьирует от 25,4% до 55,2% [Svirko & Hawton, 2007], современный метаанализ Amiri и Khan [2023] выявил, что среди пациентов с РПП частота несуицидальных самоповреждений (НССП) достигает 40%, суицидальных идей – 51%, а попыток самоубийства – 22%. Исследование Brausch и Perkins [2018] показало, что у пациентов с сочетанием РПП и НССП суицидальные попытки отличаются наибольшей тяжестью и серьезностью, поскольку у таких пациентов снижен страх перед смертью.
Несмотря на растущий объем литературы, многие вопросы о связи РПП и аутоагрессивного поведения остаются открытыми. Исследователи до сих пор дискутируют о том, можно ли считать само голодание или очистительное поведение формой самоповреждения [Washburn et al., 2023], и являются ли РПП и НССП следствиями друг друга или же независимыми, но часто совпадающими феноменами [Turner et al., 2015]. До конца не ясны механизмы, делающие пациентов с РПП столь уязвимыми к самоповреждающему поведению. При этом в российской клинической практике НССП часто не выставляется как сопутствующий диагноз, и его значение недооценивается, из-за чего значительное количество пациентов остается без необходимой им помощи [Крылова et al., 2019].
Таким образом, целью данной работы является обзор и систематизация современных литературных данных о несуицидальных самоповреждениях у пациентов с нервной анорексией и нервной булимией, а также анализ их связи с суицидальным риском.

Методы
Поиск литературы проводился в базах PubMed и Scopus для выявления статей, описывающих суицидальное и несуицидальное самоповреждающее поведение у людей с диагнозами нервная анорексия и нервная булимия. В обзор включались оригинальные исследования и обзорные статьи, которые описывают связь между РПП и самоубийством, а также связанное с ним поведение, включая несуицидальные самоповреждения (НССП). 
Был выбран временной период с 1989 по 2025 год (включительно) в связи с растущим объемом научных исследований в области РПП и суицидального поведения, в том числе несуицидальных самоповреждений.
Поисковые запросы включали ключевые слова «eating disorder», «anorexia nervosa», «bulimia nervosa», «eating behavior», «suicide attempt», «suicide behaviour», «suicide thought», «non-suicidal self-injury», «self-injury», «self-harm». При этом используемые для поиска ключевые слова объединяли две взаимосвязанные области, например, «non-suicidal self-injury» AND «anorexia nervosa».
Релевантные исследования включались в обзор независимо от их дизайна. Для обобщения полученной информации использовался описательный анализ.

Результаты
В данном разделе будет представлена информация о проявлениях НССП при РПП, далее будет представлена информация о психологических и нейробиологических этиологических моделях НССП и РПП, роли импульсивности, перфекционизма и эмоциональной саморегуляции в развитии этих расстройств. В завершающей части будет приведена информация о роли психологических травм в детстве и семейном факторе в развитии НССП при РПП, а также об интегративной роли ПРЛ при НССП и РПП. 
Всего в обзор была включена 71 статья.

Формы несуицидальных самоповреждений при расстройствах пищевого поведения
Знание форм самоповреждающего поведения, характерных для пациентов с РПП, необходимо для определения степени тяжести состояния и уровня суицидального риска. В современной научной литературе ведется дискуссия о том, какие действия считать НССП у пациентов с РПП.
Изначально термин «саморазрушающее поведение» охватывал очень широкий круг явлений от грызения ногтей до суицидальных попыток и отказа принимать медицинскую помощь. Favazza и соавторы [1989] ввели ключевое разделение, актуальное по сей день: они выделили прямое и косвенное самоповреждающее поведение.
Прямое самоповреждающее поведение предполагает немедленное и сознательное повреждение тканей тела. В современной литературе оно соответствует НССП и включает порезы, ожоги, удары, укусы, царапанье.
Косвенное самоповреждающее поведение наносит ущерб организму косвенно и с отсроченным эффектом. К нему причисляют употребление психоактивных веществ, а также, что особенно релевантно для этого обзора, проявления расстройств пищевого поведения: голодание, переедание, очищающие действия [St. Germain & Hooley, 2012; Laye-Gindhu & Schonert-Reichl, 2005].
В этой концепции РПП трактуются как вариант косвенного членовредительства, а НССП как прямого; обоим присуще отсутствие суицидального умысла [Washburn et al., 2023].
Тем не менее, по мнению некоторых авторов, такое разделение не абсолютно. Fox и соавторы [2019] в своем исследовании выявили, что пациенты с РПП признают намерение наносить телесный вред не только через НССП, но и посредством ограничения питания или очищения. Хотя осознанность намерения причинить себе вред через симптомы РПП слабее, чем через НССП, данные подрывают жесткость дихотомии «прямое – косвенное». Вероятно, целесообразнее воспринимать проявления прямого и косвенного самоповреждения как точки на континууме аутоагрессии [Любов & Зотов, 2023b].
Классификация НССП, разработанная Favaro и Santonastaso [1998], различает два его типа по этиологии и клинической картине – импульсивный и компульсивный.
Импульсивный тип проявляется эпизодическими или повторными актами, провоцируемыми внезапным эмоциональным пиком. Он коррелирует с дефицитом эмоциональной регуляции и предназначен для оперативного купирования аффекта. Импульсивные формы поведения (порезы, попытки самоубийства) преобладают при нервной булимии и очистительном варианте нервной анорексии.
Компульсивный тип ассоциируется с обсессивно-компульсивным спектром. Он включает ритуализированные, стереотипные действия: трихотилломанию (выдергивание волос), дерматилломанию (ковыряние кожи), экскориации (расчесы). Эти акты часто мотивированы устранением воображаемых недостатков или навязчивыми идеями. В структуре РПП компульсивный тип типичен для пациентов с перфекционизмом и ананкастной структурой личности.
Следует учитывать возможность сочетания обоих типов у одного пациента или их взаимной замены в зависимости от стадии заболевания.
Известно, что у пациентов с РПП удары (64,6%) и порезы (56,9%) являются наиболее частым видом НССП [Pérez et al., 2018]. Согласно Cella и соавторам [2022], при нервной булимии характерны более экспрессивные, «силовые» стратегии (кулачные удары и самотравмы головой) по сравнению с нервной анорексией. 

Психологические и нейробиологические механизмы несуицидальных самоповреждений при расстройствах пищевого поведения
В современной литературе отсутствует единая теория, которая бы полностью объясняла, почему у пациентов с РПП такой высокий риск НССП. Большинство авторов считают, что эта связь возникает из комплекса факторов (от нейробиологических до средовых), действующих через общие психологические механизмы. В этом разделе будут рассмотрены ключевые этиологические модели, объясняющие возникновение и поддержание НССП у пациентов с РПП.

1) Психологические модели 
Теория оперантного обусловливания 
Основным механизмом, объясняющим фиксацию в поведении как пищевой, так и самоповреждающей симптоматики, выступает оперантное обусловливание. По этому принципу поведение формируется и поддерживается своими последствиями [Andover et al., 2014]. После эпизода переедания, рвоты или самоповреждения, когда достигается желаемое облегчение внутреннего состояния (например, снижение тревоги или эмоционального напряжения), повышается вероятность повторения такого поведения в будущем. Таким образом, как РПП, так и НССП выступают выученными, но дезадаптивными способами совладания с дистрессом.
Модель эмоционального каскада
Модель эмоционального каскада (Emotional Cascade Model), предложенная Selby и Joiner [2009], изначально объясняла пограничное расстройство личности, но затем была применена к механизму самоповреждений. Согласно модели, процесс самоповреждающего поведения начинается с возникновения негативной эмоции. После возникновения негативной эмоции следуют интенсивные размышления (руминация) о случившемся, что усиливает негативный аффект. Усиленные эмоции провоцируют еще большую руминацию, формируя порочный круг – «эмоциональный каскад». Интенсивность этого процесса нарастает до тех пор, пока его не прервет физическое действие, такое как приступ переедания или самоповреждение, которые смещают фокус внимания с психических переживаний на телесные ощущения.
Модель экспериментального избегания
Близкой по сути является модель экспериментального избегания (Experiential Avoidance Model) Chapman и соавторов [2006]. Она предполагает, что индивиды прибегают к НССП ради временного эмоционального облегчения и избегания нежелательных эмоций. Самоповреждение обеспечивает быструю редукцию аффективного напряжения, и этот эффект закрепляет самоповреждающее поведение как эффективный способ справляться с невыносимыми эмоциями. Модель подчеркивает факторы уязвимости, повышающие восприимчивость к развитию такой стратегии совладания с невыносимыми эмоциями: низкую толерантность к стрессу, недостаток навыков эмоциональной регуляции и высокую интенсивность эмоциональных реакций. Хотя модель первоначально не фокусировалась на РПП, все указанные факторы полностью присущи пациентам с расстройствами пищевого поведения [Chapman et al., 2006].
Теория побега
Теория побега (Escape Theory) Heatherton и Baumeister [1991], изначально разработанная для объяснения переедания, по мнению авторов, также применима к НССП. По этой теории человек ищет способ избежать болезненного самосознания и несоответствия высоким личным стандартам, «сужая» когнитивные процессы до конкретных физических действий. Переход от абстрактных мыслей о собственной никчемности к конкретному действию (удар, порез) позволяет временно «отключиться» от глобального недовольства собой [Heatherton & Baumeister, 1991].
Роль эмоциональной дисрегуляции и импульсивности
Нарушение регуляции аффекта может быть связующим звеном в этиологии РПП и НССП [Burns et al., 2012; Smith et al., 2017; Balazs & Horvath, 2021]. И РПП, и НССП могут рассматриваться как стратегии совладания с интенсивными непереносимыми эмоциональными состояниями, реализуемые в форме «телесных» механизмов аффективной регуляции [Muehlenkamp et al., 2012; Skarderud & Sommerfeldt, 2009]. 
Под эмоциональной дисрегуляцией понимается низкая переносимость дистресса, сложности с распознаванием эмоций, невозможность целенаправленных действий под влиянием стресса и отсутствие эффективных адаптивных методов саморегуляции, все это лежит в основе и РПП, и НССП [Hovrud et al., 2020; Burns et al., 2012].
Hovrud и коллеги [2020] продемонстрировали, что эмоциональная дисрегуляция в сочетании с неудовлетворенностью своим телом выступает основным предиктором взаимосвязи между булимией и НССП. В этой концепции переедание и самоповреждение предстают как взаимозаменяемые (и равноценно дезадаптивные) механизмы управления невыносимыми аффектами. Отбор той или иной стратегии определяется ситуационными условиями, индивидуальными чертами или фазой патологии. Примечательно, что среди пациентов с РПП, практикующих самоповреждения, преобладает локализация повреждений в зонах, вызывающих наибольшее недовольство, – преимущественно на животе и бедрах [Muehlenkamp et al., 2011; Pérez et al., 2018].
Импульсивность определяется как предрасположенность к поспешным, неконтролируемым реакциям на внешние или внутренние раздражители, с игнорированием потенциального вреда [Peterson & Fischer, 2012]. Данные характеристики применимы и к приступам «переедание-очищение», и к самоповреждениям. 
Эмпирические данные лишь частично подтверждают эту идею. Sagiv et al. [2019] установили значимую связь импульсивности с суицидальными идеациями, попытками и тяжестью НССП у лиц с РПП. Krug et al. [2021] в метаанализе подтвердили роль импульсивности как медиатора и общего предиктора для булимических симптомов и самоповреждающего поведения. Аналогичные выводы сделали Claes et al. [2021]. 
Однако Claes et al. [2015] не нашли различий в импульсивности между пациентками с нервной анорексией с НССП и без них. 
Gómez-Expósito et al. [2016] выделили два профиля у пациентов с НБ с разной выраженностью импульсивности. У пациентов с сочетанием НБ и НССП (без суицидальных попыток) преобладают дефицит эмоциональной регуляции и низкая вознаграждаемость, а импульсивность у них второстепенна. У пациентов с НБ и суицидальными попытками доминирует высокая импульсивность и низкая кооперативность.
Роль перфекционизма 
Перфекционизм, проявляющийся в стремлении к идеалу, завышенных требованиях к себе и чрезмерно жесткой самооценке, характерен для людей с расстройствами пищевого поведения [Stackpole et al., 2023]. 
Систематический обзор Gyori и Balazs [2021] показал, что сочетание перфекционизма с самоповреждениями существенно повышает риск будущих суицидальных действий через следующий механизм: перфекционистские ожидания превращают любую ошибку (например, нарушение диеты или конфликт) в катастрофу, это вызывает чувства стыда и вины, побуждающие к самонаказанию, самоповреждение становится способом наказать себя за несоответствие стандартам.
Claes и коллеги [2012] считали важным экологический фактор – роль строго контролирующей, осуждающей семейной среды в развитии самоповреждений как следствие перфекционизма. Самоповреждение у таких пациентов выступает как внутренняя проекция внешней критики из детства, тело превращается в цель для выражения самоуничижения из-за невозможности достичь недостижимого.
Особый риск несет сочетание перфекционизма с привычкой маскировать проблемы. По Gyori и Balazs [2021], таким людям тяжело признать нужду в помощи, они склонны преуменьшать серьезность состояния при общении с врачом. Клиницистам нужно быть особенно бдительными в отношении самоповреждений у «примерных», послушных и внешне успешных пациентов.

2) Нейробиологические модели 
В настоящее время нейробиологические исследования НССП характеризуются стадией интенсивного эмпирического накопления данных. Наиболее перспективной парадигмой для их систематизации представляется структура Research Domain Criteria (RDoC) (https://www.nimh.nih. gov/research/research-funded-by-nimh/rdoc), разработанный Национальным институтом психического здоровья США. RDoC ориентирован на поиск трансдиагностических механизмов психических расстройств, увязывая психопатологические проявления с нейробиологическими доменами. В настоящем разделе мы проанализируем нейробиологические субстраты НССП в рамках пяти ключевых доменов RDoC, с акцентом на их пересечения с расстройствами пищевого поведения [Westlund Schreiner et al., 2015].
Система отрицательной валентности
Домен отрицательной валентности включает нейробиологические механизмы реакции на угрозу и утрату, его дисфункция лежит в основе развития как НССП, так и пограничного расстройства личности (ПРЛ), которое нередко сочетается с РПП [Selby et al., 2010].
Фиксация угрозы запускает адаптивные защитные механизмы в ответ на непосредственную опасность, в этом процессе ключевую роль играет амигдала. Данные нейровизуализации показывают гиперактивацию миндалевидного тела у пациентов с ПРЛ и опытом НССП не только на эмоционально отрицательные, но и на нейтральные раздражители [Wrege et al., 2021]. Это свидетельствует о генерализованном восприятии угрозы, когда нейтральные сигналы ошибочно трактуются как опасные.
Еще один важный механизм отрицательной валентности – работа гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси (ГГН-оси), контролирующей кортизоловый ответ на стресс. При НССП наблюдается ослабленный отклик этой оси (гипокортицизм) на социальные стимулы. Хронический стресс приводит к истощению системы, нарушая ее нормальное функционирование [Başgöze et al., 2021].
Jovev-Best и коллеги [2008] обнаружили связь между частотой самоповреждений у подростков с ПРЛ и увеличением объема гипофиза, что трактуется как структурный признак длительной гиперактивации ГГН-оси и подтверждает роль устойчивого дистресса в фиксации деструктивных паттернов поведения [Schär et al., 2022].
Система положительной валентности
Система положительной валентности отвечает за обработку вознаграждений и формирование привычек, вызывающих чувство удовольствия. Нейронная сеть вознаграждения включает вентральную тегментальную область (VTA), прилежащее ядро, дорсолатеральный стриатум и их проекции к орбитофронтальной коре [Kalivas & Nakamura, 1999]. В контексте НССП центральное значение имеет механизм обучения с подкреплением в виде вознаграждения.
Самоповреждение может фиксироваться как устойчивый поведенческий паттерн через два механизма подкрепления. Первичная выгода: сам травматический акт или последующее напряжение-освобождение воспринимаются как гедоническая награда [Chapman et al., 2009]. fMRI-данные Osuch и соавторов [2014] демонстрируют, что посттравматическое облегчение у лиц с НССП активирует дорсальный стриатум – узловую структуру гедонической системы. Вторичная выгода: социальное внимание и забота, следующие за эпизодом, также усиливают поведенческий паттерн [Scoliers et al., 2009].
Регуляция когнитивного контроля 
Из всех доменов RDoC наибольшее внимание в исследованиях НССП получили когнитивные системы. Ключевой конструкт здесь – когнитивный контроль, включающий в себя выбор реакции, торможение импульсов и подавление нежелательных действий.
Пациенты с НССП описывают непреодолимые «побуждения» к самоповреждению, которые трудно сдерживать. Это подтверждают нейровизуализационные данные. Kraus и соавторы [2010] выявили, что при прослушивании описаний самоповреждающих актов у лиц с ПРЛ, РПП [Selby et al., 2010] и НССП снижается активация орбитофронтальной коры (ОФК) и средней поясной извилины (зон, ответственных за импульс-контроль) с одновременным ростом активности дорсолатеральной префронтальной коры, отражающим компенсаторные усилия. 
Структурные изменения также значимы. Grant и соавторы [2007] отметили нарушения микроструктуры белого вещества в лобных долях у взрослых с ПРЛ и НССП, что создает нейронный субстрат для дефицита контроля. Когда НССП превращается в рутинное поведение, триггер вызывает автоматическую реакцию, требующую все большего когнитивного напряжения для ее подавления [Fikke et al., 2011].
Принадлежность и привязанность 
Межличностные проблемы часто провоцируют как НССП, так и симптомы РПП. В RDoC особое внимание привлекает конструкт принадлежности и привязанности. Отсутствие надежной привязанности и подавленное чувство принадлежности [Joiner et al., 2005] выступают важными факторами риска самоповреждений. Подростки с НССП чаще сталкиваются с трудностями в отношениях [Laukkanen et al., 2009] и имеют низкую самооценку [Claes et al., 2010].
Кроме того, люди с НССП склонны негативно трактовать вербальные и невербальные сигналы от окружающих, что усиливает их дистресс в социальных ситуациях. Как показали Hooker et al. [2010], сниженная активность вентролатеральной префронтальной коры при распознавании эмоций партнера коррелирует с повышенными негативными размышлениями после конфликта. Поскольку пациенты с НССП переживают значительно больший стресс в межличностных конфликтах, чем здоровые люди [Kim et al., 2015], логично предположить, что дисфункция вентролатеральной ПФК способствует их социальной уязвимости.

Роль семейного фактора в развитии РПП и НССП
Помимо индивидуально-психологических и нейробиологических факторов, важнейшая роль в этиологии РПП и НССП принадлежит средовым воздействиям, и в первую очередь опыту, полученному в детстве в семейном окружении. 
Семейная среда у пациентов с РПП и/или НССП имеет ряд характерных черт. В таких семьях обычно наблюдается недостаток эмоциональной поддержки, частая критика и психологическое давление, а также строгий контроль за поведением [Claes & Muehlenkamp, 2014; Vieira et al., 2016]. Дети здесь часто растут в условиях непоследовательного воспитания, эмоционального отстранения или чрезмерной гиперопеки, которая не дает им развивать самостоятельность.
Dudova и соавторы [2016] обнаружили эффект взаимного усиления: когда расстройства пищевого поведения сочетаются с суицидальным поведением на фоне семейных конфликтов, эти факторы существенно усугубляют друг друга. Семейная дисфункция здесь не просто фон, а активный фактор, повышающий тяжесть состояния.
Современные подходы трактуют семейный контекст как неспецифический фактор риска для психопатологии в целом, а не как прямую причину именно РПП или НССП [Hughes et al., 2014]. Дисфункция в семье может возникать и как следствие болезни – жизнь с подростком, страдающим серьезным психическим расстройством, сама по себе сильно нагружает родителей. Поэтому современные методы семейной терапии (например, модель Модсли при РПП) [Lock & Le Grange, 2012; Schmidt & Treasure, 2006] не обвиняют родителей, а видят в семье источник поддержки для выздоровления [Hughes et al., 2014]. 

Интегративная роль пограничного расстройства личности в развитии РПП и НССП 
Пограничное расстройство личности (ПРЛ) часто воспринимается как объединяющий клинический конструкт для НССП и РПП. В DSM-5 именно ПРЛ – единственное расстройство, где НССП включено в диагностические критерии [Soloff et al., 1994]. Изучение пересечения РПП, ПРЛ и НССП может способствовать пониманию сущности этих явлений и созданию целенаправленных методов терапии.
Пограничное расстройство личности характеризуется эмоциональной дисрегуляцией, импульсивностью, нестабильностью межличностных отношений и нарушением чувства идентичности. Самоповреждение в рамках ПРЛ обычно импульсивно, служит способом справляться с аффектом и часто бывает множественным; при этом суицидальные попытки имеют низкую летальность и провоцируются, на первый взгляд, незначительными событиями [Любов & Зотов, 2023a].
Исследования показывают высокую коморбидность ПРЛ и расстройств пищевого поведения. Selby и коллеги [2010] установили, что пациенты с РПП часто соответствуют критериям ПРЛ, особенно при булимической форме. Это наводит на мысль: является ли самоповреждение при РПП просто признаком пограничной патологии или существует самостоятельная связь между ними?
Сравнительные исследования пациентов с изолированными расстройствами пищевого поведения (РПП) и коморбидными РПП+ПРЛ выявили существенные различия. Chen и соавторы [2009] отметили, что у лиц с нервной булимией наличие ПРЛ значительно повышало риск суицидальных попыток, а у пациентов с нервной анорексией коморбидное ПРЛ коррелировало с большей частотой самоповреждений (не обязательно суицидальных). Авторы акцентируют важный клинический момент: при выявленном ПРЛ следует тщательно обследовать на РПП, так как их сочетание существенно усиливает суицидальный риск.
Однако не все исследователи признают ПРЛ определяющим фактором тяжести. Claes и соавторы [2018] показали, что ПРЛ не прогнозирует степень выраженности самоповреждений у пациентов с РПП. Кроме того, Levine и соавторы [2020] обнаружили, что несуицидальное самоповреждение (НССП) встречается и у лиц с РПП без ПРЛ: в их выборке 9,8% сообщали о ковырянии ран, 7,6% – о дерматилломании, а царапание, самопобои и прикусывание губ наблюдались у 2–4% респондентов.
Эти данные имеют ключевое значение: НССП при РПП представляет собой не просто маркер пограничной патологии, а независимый компонент расстройства пищевого поведения со своей динамикой и механизмами.

Заключение
Проведенный анализ научной литературы демонстрирует развитие представлений о взаимосвязи расстройств пищевого поведения (РПП) с несуицидальными самоповреждениями (НССП) и повышенным суицидальным риском.
На начальном этапе, обобщенном в систематическом обзоре и метаанализе Cucchi и соавторов [2016], акцент делался на подтверждении факта коморбидности и определении ее распространенности. Из проанализированных в их обзоре исследований следовало, что пожизненная частота НССП при РПП весьма высока, особенно при смешанных формах и нервной булимии. Ключевой вывод работы – прямая связь между самоповреждениями и суицидальными попытками, что послужило основой для дальнейших исследований. Авторы предложили: «Высокая частота НССП и его корреляция с попытками самоубийства предполагают, что лечение и профилактика самоповреждений должны стать приоритетной задачей для клиницистов и ученых». Они также отметили недооценку проблемы из-за стигмы и низкой обращаемости пациентов, что занижает реальные показатели. К таким же выводам пришли Chen и соавторы [2025] в своей работе. В итоге эволюции представлений с 2016 по 2025 год акцент сместился от простого описания распространенности НССП при РПП к идентификации риск-групп (булимический тип, депрессия) и практическим рекомендациям. Ключевые факты: самоубийство – вторая ведущая причина смерти при нервной анорексии, суицидальное поведение доминирует при нервной булимии, а суицидальные мысли возникают у 25–33% лиц с РПП.
Хотя коморбидность НССП и РПП встречается часто, в литературе по-прежнему не хватает целенаправленных исследований этой проблемы.

Дата поступления: 19.05.2026
Received: 19.05.2026
Принята к печати: 12.10.2026
Accepted: 12.10.2026

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.